«Это только на первый взгляд. Да, каждый раз, умирая и возрождаясь вновь – естественно, в переносном смысле, – ты немного меняешься. Как в корабле Тесея сгнившие доски заменялись новыми до тех пор, пока не осталось ни одной старой и не возник вопрос: а теперь это что? Настоящий корабль Тесея или его точная копия, то есть уже другой корабль? Но человек – не предмет. Конечно, после всего, что происходит в его жизни, он меняется. Иногда чуть больше, иногда едва заметно. Но он всегда, всегда остается собой. Тем, кого родила его мать. А перемены в нем… Что ж… Чаще всего они к лучшему. Подлей-ка мне кофе. И коньячку плесни побольше, не жалей, там его еще много… Последние радости…»
Я налила ей полную чашку кофе с коньяком, и Роза отпила небольшой глоток с тем же наслаждением, с каким сделала первый.
Вдруг она улыбнулась.
«Помнишь, как однажды ты приехала ко мне и долго сидела в кресле, не говоря ни слова и уставясь в пол? А я исполняла вокруг тебя шаманские танцы с бубном, предлагала настоящий английский чай, французское печенье, новую книгу Урсулы Ле Гуин… И вдруг ты прямо посмотрела на меня и сказала: “Роза, не будьте Розочкой. Это не ваше. Не ваш стайл”.
Роза тихо засмеялась своим низким хрипловатым смехом.
«Это было довольно грубо», – сказала я, усмехнувшись.
«Нет-нет, нормально! Ты была абсолютно права! Быть Розочкой – не мой стайл. Я Роза. И точка. Да-а… Мир полон смыслов, и открыть тебе на что-то глаза может не только психотерапевт с горой дипломов, но даже семнадцатилетняя синеглазая красотка, которая попросту уловила, что к чему, и не стала это скрывать».
Я видела, что она устала. Ее речь все чаще прерывалась тяжелыми судорожными вдохами. Но в то же время я видела, что ей хорошо здесь и она пока не хочет уйти.
«Я беспокоилась, что ты опять на грани… – произнесла Роза. – Есть в тебе этот тревожащий меня хрупкий баланс между жесткостью и острой сенситивностью… Но ты меня успокоила. Вижу: сил в тебе много. И поэтому… – Она закашлялась. – Поэтому…»
Я встала, вынула из ее руки чашку. Она схватила меня за пальцы, но минуту или две ничего не могла сказать. Ее сотрясал натужный, глубокий кашель. Я смотрела на нее сверху вниз, сжимая губы, – я чувствовала, как стремительно уносит ее болезнь. Я чувствовала ее боль.
Наконец паузы между приступами кашля стали чуть длиннее, и Роза с трудом выговорила: «Дальше… Двигайся дальше, Аня. Не застревай на одном месте. Это не твой стайл».
Я мягко надавила ей на плечо. Она послушно легла на диван, придерживая рукой шляпку на облысевшей голове, закрыла глаза. Кашель постепенно затихал.
Я взяла мой старый клетчатый плед, укрыла Розу, а потом еще минут двадцать сидела в своем кресле и слушала ее хрипловатое дыхание. Она уснула как-то очень быстро и сразу глубоко. Как будто потеряла сознание.
Роза, Роза… Чтобы покончить с собой, мне не нужны таблетки, яд, веревка, бритва или пистолет. Я умею умирать сама. Ты это знаешь.
Вечером я отвезла ее домой.
Через неделю ее не стало.
Дверца со стороны пассажирского сиденья открылась, и в машину сел Байер. Я лишь молча покосилась на него.
– Анна… Прошу прощения, что я так с ходу вывалил на вас эту историю с Волзиковым.
Я не ответила.
– Попытаюсь объясниться… Почти уверен, что тот давний случай не имеет никакого отношения к нашей насущной теме. Главное в другом – в том, что он касается вашей семьи. Вы все равно должны были знать, что к чему, я не стал бы скрывать.
Я молча смотрела прямо перед собой – сквозь лобовое стекло на обыденную дневную жизнь большого города. Серо-голубое небо без солнца и без облаков – чистая бесконечность; броуновское движение прохожих; афиша на рекламной тумбе: «Хиты 80-х! Только один день! 18 октября в 18:00» с отретушированным фото какого-то певца с ослепительной улыбкой, которому уже успели пририсовать усы и закрасить черным все его белые зубы кроме двух верхних, так что певец стал похож на восторженного кролика.
– Я правда не знаю, причастен ваш отец к гибели Волзикова или нет. Но по мне – если по улицам бегает бешеный пес, его следует пристрелить. Так будет правильно. Я ведь проверил, конечно, биографию этого типа. Вся его никчемная жизнь состояла из пьянки и драк, причем только с женщинами или стариками. Пил-бил. Все. Так что вы правы: его родственники – а они у него были – точно благословляли белые «Жигули»…
– Мой отец этого не делал, – процедила я, не глядя на Байера.
– Может, и не делал… Меня в этом случае с Волзиковым взволновал лишь один момент.
Он прокашлялся в кулак.
– То, что теоретически возможно все. Иногда даже сам человек не знает, на что он способен. Пока вдруг жизнь не возьмет за горло. Короче, считаю, стоит покопаться в вашем семейном прошлом.
– Что?!
– Я не говорю, что там что-то есть. – Байер поднял руку ладонью вверх. – Вполне вероятно, ничего нет, все чисто. Но проверить не помешает. Я мало знал вашего отца, но тут и необязательно быть личным другом. Достаточно понимать, что невозможно всего лет за пять пройти путь от инженера на заводе до олигарха и никого не задеть по дороге.
