– Много просит?
– Ежемесячное пособие.
– Надеюсь, ты отказал?
– Кто бы говорил! Карманы вашего «Феникса» открыты для всех.
– Для всех нуждающихся.
– Ну вот, Инга тоже… Типа того…
– Господи, Олли, ты так по миру пойдешь.
– Сомневаюсь. – Он посмотрел на меня и засмеялся. – У меня же есть вы, ребята.
До его загородного дома мы доехали за сорок минут. Роскошная аляповатая громадина в три этажа торчала за солидным высоким забором, вдоль которого тянулся ряд пышных непролазных кустов.
Кроме Орловского в доме постоянно жила его престарелая тетка, которая была так мала и тиха, что ее словно и не было. Хотя на самом деле тетя Полина являлась любимой – и единственной – родственницей Олли. Она занимала небольшую комнату около кухни, в правом крыле.
Меня он поселил на втором этаже, в огромной спальне с балконом. Оттуда открывался вид на поселок и лес.
Я бросила сумку на двуспальную кровать, застеленную шелковым покрывалом, и пошла вниз, в гостиную, где Олли уже накрывал на стол.
Поесть он любил, а потому почти каждый день ему привозили еду из ресторана «Поваренок Мишенька», чей логотип с толстым, явно подвыпившим медведем в фартуке и с поварешкой в лапе красовался на баннере у самого въезда в город.
Мы поужинали, затем пересели в кресла у камина и выпили вина. Олли бодрился, рассказывал анекдоты, но иногда вдруг умолкал, замирал, глядя рассеянным взглядом в одну точку. Я знала, что он очень переживает исчезновение моего брата, но видела ясно: тут есть что-то еще.
– Как твой Эскамильо? – спросила я.
Он пожал плечами:
– Поет «Тореадора», я полагаю.
– Олли, что случилось?
Он помолчал, потом, не глядя на меня, сказал:
– Ничего особенного. По крайней мере, ничего такого, что я не мог бы предвидеть. Эскамильо теперь будет петь Бильдерлинг.
– Тебя сняли с роли?
Олли кивнул.
– Из-за того интервью?
– Мир, Аня, быстро катится в глубокую… как бы это помягче… В глубокую задницу. Очень глубокую. Я не знаю, можно ли будет оттуда выбраться. Во всяком случае, при нас – вряд ли. – Олли наклонился, взял небольшое полено из лежавшей на полу кучки, бросил в огонь. – Сейчас мне видится будущее в довольно-таки мрачном свете. Все больше и больше правил, все меньше и меньше порядка. Ну что это за мир, скажи, в котором тебя репрессируют, если ты называешь вещи своими именами? Мы погрязли в эвфемизмах, наш девиз – «Осторожность и еще раз осторожность, держи язык за зубами и всем улыбайся»…
– Ну, ты-то никогда не был осторожен.
– И впредь не собираюсь изменять себе. Или Орловский будет уже не Орловский, а… Какой-нибудь Воробьинский. Или Голубовский. Нет… – Он хмыкнул. – Уж точно не Голубовский…
– Бильдерлинг тебе в подметки не годится.
– Спасибо. Но он хорош, на самом деле. Я уже позвонил ему, поздравил. Сказал: «Мориц, старина, вот твой шанс раскрыть, наконец, свой потенциал». И я не лукавил. Ему нет еще и тридцати, голос мощный, малость не хватает только глубины чувства, но это придет со временем. Я действительно рад, что у него появится реальная возможность показать себя.
– А ты что собираешься делать?
– Все не так уж плохо. Буду репетировать в нашем театре Фальстафа. Да и вообще… Я еще не старый, вполне здоровый мужик, не пропаду в любом случае… Слушай, Ань, ну куда же мог деться Аким, а? Я уже мозг сломал, но так и не придумал никакой годной версии.
– Аналогично. Мы с Байером перебрали с десяток вариантов и все их проверили, ни один не подтвердился.
– А по объявлениям кто-нибудь звонил?
– Несколько ложных свидетелей и пара сумасшедших.
Олли вздохнул.
Мы еще немного поговорили о «Фениксе», о пандемии, которая вроде бы начинала затухать, но это было похоже на затишье перед бурей. «Помяни мое слово, – сказал Олли со значением, – эта фигня – лишь начало». Я дернула плечом. Кто знает, что ждет нас впереди. Ощущение зыбкости, неустойчивости давно не оставляло меня. Иногда казалось, вся планета покачивается под ногами, как палуба корабля в начале шторма.
Допив бутылку Barbaresco, мы пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по своим комнатам.
Я долго лежала без сна, глядя в темное небо, видневшееся в проеме штор. Все мы как-то пытались выжить в этом мире. Большинство проигрывало свой личный бой, соглашаясь на малое – тихое существование, часть погибала, часть побеждала. Но эта побеждающая часть была столь малочисленна, что надежды остальных таяли, навсегда оставляя горький привкус неминуемого поражения. Самые счастливые довольствовались тем, что есть.
Я вернулась мыслями к сегодняшнему вечеру. Хотя Олли поделился со мной своими проблемами, но меня так и не оставило ощущение недоговоренности. Было что-то еще, было. О чем-то он умолчал. Но о чем? А главное, почему?
Незаметно я задремала. Во сне моем Абдо шел рядом с Акимом по дороге, уходящей ввысь. Я смотрела в их спины – одинаковые, остроплечие, – различая все складки на черных плащах, и не могла пошевелиться. Они уходили, забыв меня здесь. Не оглядываясь. Не…
