В детстве какое-то время я думала, что дед Филипп глухонемой, пока он не наорал на меня за то, что я пыталась сунуть голову в пасть его собаки. Так делали красивые люди в цирке, я видела по телевизору. Правда, в их случае был лев, а в моем – огромный цепной пес, развалившийся на солнышке возле своей будки, но сути трюка это не меняло.
Реакция дедушки поразила меня. «Мама! – закричала я, бросившись в дом. – Он разговаривает!»
Помимо крайней замкнутости дед Филипп имел еще одно экстремальное свойство натуры – чрезвычайную скупость. За столом он следил за всеми настороженным взглядом исподлобья, и как только чья-то рука тянулась к лишнему куску, тут же раздавалось громкое театральное покашливание, так что пальцы сами собой разжимались и кусок падал обратно в общую тарелку. Таким образом у дедушки в гостевой период скапливались запасы съестного, которые затем плесневели или загнивали, распространяя вокруг отвратительный запах.
Дед был худ, костляв, имел глубоко посаженные темные, неопределенного цвета глаза, брови кустиками, густую, вечно всклокоченную темно-каштановую шевелюру с отдельными седыми прядками, большой тонкий крючковатый нос. Мне он всегда напоминал хищную птицу, открывающую клюв лишь затем, чтоб издать предупреждающий или угрожающий клекот.
Но он любил меня, а я отвечала ему тем же. Даже засохший пряник, подаренный им (большая жертва с его стороны), казался мне очень вкусным.
Он умер, когда мне было тринадцать. До этого мы всей семьей ездили на хутор каждое лето, а после смерти деда были лишь несколько раз – на кладбище. Дом уже тогда был ветхим, а сейчас, наверное, совсем развалился. Я озабоченно размышляла об этом, когда Николай неожиданно спросил:
– Аня, я ничего не понимаю… От кого мы убегаем?
– Если б я знала… – пробормотала я, не отрывая глаз от дороги.
– А куда мы едем?
– На хутор. Там родилась твоя бабушка Надя.
– Я там был?
Я отрицательно покачала головой. Аким хотел свозить Николая на хутор, но так и не собрался.
– Знаешь, мой телефон окончательно разрядился. Мы можем позвонить маме с твоего?
– Конечно, возьми.
Я протянула ему смартфон «для своих».
– Нет сигнала, – сказал Николай, повертев телефон в руках.
– Да, тут такое возможно. В этом районе мало вышек сотовой связи.
– Олрайтушки. Позвоню завтра. Все равно я не помню наизусть ее новый номер. Вроде пятьсот шестьдесят восемь… Или пятьсот семьдесят шесть, потом двенадцать… Вот это точно, в середине двенадцать, а дальше… Нет, не помню… Завтра в городе свой заряжу и позвоню. А сейчас она уже наверняка спит после операции. Аня… Как ты думаешь, она поправится?
– Даже не сомневаюсь. – Я с улыбкой посмотрела на него. – Все будет хорошо. Переночуем на хуторе, а утром поедем в город. Хочешь бутерброд?
Он отрицательно покачал головой.
– Я что-то спать хочу.
– Минут через двадцать будем на месте. Если я там свернула… Вроде бы церковь должна быть справа, если ехать с этой стороны…
– А она и есть справа. Вон, смотри.
Вдалеке, под луной, выглянувшей в узкий проем между тучами, тускло светился крест.
– Ну, значит, все… Мы уже близко.
Я не была здесь почти десять лет. Не выключая фар, я вышла из машины. Николай, взбодрившийся от любопытства, разглядывал дом – приземистую хибару с маленькими оконцами, заросший травой просторный двор, на котором в хаотичном порядке росли вязы, липы и березы. Больше ничего в свете фар видно не было.
Забор давно повалился на землю, так что мы просто прошли по нему.
На двери висел замок, но открытый. Я сняла его и потянула на себя дверь. Она рассохлась и поэтому поддалась не сразу.
– Ф-фу-у… – сказал Николай, зажимая пальцами нос, когда дверь наконец со скрипом отворилась.
Из темного нутра дома тянуло сыростью и гнилью.
– Ну а как иначе… – проговорила я. – Дом без хозяина не живет. Ничего, сейчас мы с тобой тут обоснуемся, станет поуютнее, вот увидишь.
Я включила фонарик на смартфоне.
Здесь все было так, как при деде Филиппе. Я хорошо помнила эту скудную обстановку основной комнаты: два табурета на крепких ногах, большой стол у окна и возле него лавка, узкая кушетка у стены, над ней несколько фотографий родных – прадед Павел, младший брат Алексея Афанасьевича, погибший в сорок пятом под Берлином, прабабушка с моим дедом Иваном лет трех-четырех, моя семья; в углу, по диагонали от небольшой печки, резная полочка, на которой прежде стояли иконы Спасителя, Богородицы и «Всевидящее Око», а сейчас не было ничего. Слева две двери, за ними находились крошечные комнатки, обе метров по восемь. В одной из них, дальней, селили нас с братом, когда мы приезжали сюда с родителями летом.
На столе стоял подсвечник с огарком свечи, покрытым толстым слоем пыли.
В ящике стола всегда хранились свечи и коробок со спичками. Я открыла ящик, надеясь, что спички там есть и они не отсырели. Спичек не оказалось, зато была зажигалка. С третьей попытки мне удалось зажечь свечу. Ее пламя, взметнувшись ввысь, постепенно осветило все помещение: стены, покрытые копотью, пыльные поверхности мебели, заскорузлые, выцветшие занавески на окошках.
