– Аня, только не говори, что удобства во дворе, – поежившись от сырости, произнес Николай.
– Как выйдешь из дома – сразу налево, – сказала я.
Он тяжело вздохнул.
– Ясно…
Николай поплелся к двери, с трудом приоткрыл ее и протиснулся в щель. Я с улыбкой посмотрела ему вслед. Меня немного отпустило, и сейчас я чувствовала облегчение, смешанное с усталостью. Все, мы в безопасности. Хотя бы до завтрашнего дня можно не беспокоиться о том, что нас найдут.
Я протерла влажными салфетками столешницу и сиденья табуретов, затем поставила на стол сумку и вынула из нее тети-Полинин пакет с бутербродами и термосом.
Тишина вокруг – в доме и снаружи – не была абсолютной. В доме слышался то шорох, то скрип, а вне его – мерный стук по крыше начавшегося дождя, потрескивание старых деревьев.
Я вдруг словно перенеслась в другой временной пласт, куда-то совсем далеко, может, в период юности, наполненный предчувствием будущего счастья, но затем наваждение прошло. Здесь и сейчас не было ничего, ни прошлого, ни счастья, а про будущее я думать не хотела, разве что у меня были планы насчет завтрашнего дня. Прежде всего – дозвониться до Байера, узнать про Лану, а потом отключить оба телефона и закрыться в своей квартире вместе с Николаем и Левой, который, я надеялась, не знает, что у меня день рождения.
Вернулся Николай. На плечах его джинсовой курточки были темные пятна влаги.
– Дождик капает, – сообщил он. – А это что? Чай?
– Садись к столу. – Я протянула ему салфетку. Он взял ее, старательно вытер руки. – Давай поужинаем, и спать.
Мы ели бутерброды с брынзой и зеленью, пили чай – по очереди, из крышки термоса. Николай сонно моргал.
– Аня…
– Что?
– Нет, я так… Хотя… Ты уверена, что тот «Фольксваген» нас не выследит?
– Конечно. Он нас еще на шоссе потерял. Куда ему против машины Орловского.
– Ну ладно…
В дальней конурке у стены стоял узкий топчан – мой бывший. Когда мы с братом стали постарше, места для двоих тут уже не хватало и его переселили на раскладушку в большую комнату, где жил дед Филипп. Конурка осталась в моем полном распоряжении. Здесь, как и в городской квартире, на полу возле топчана обычно вырастала стопка книг, привезенных с собой. Сейчас на полу была лишь короткая истертая ковровая дорожка. В углу возвышался древний, крепкий, массивный шкаф.
Открыв дверцу, издавшую протяжный скрип, я взяла подушку-думку, вышитую крестом, надела на нее льняную наволочку, от которой тоже исходил ощутимый запах сырости, достала две простыни и два шерстяных пледа.
Матрас был застелен покрывалом. Я сняла его – оно было пропитано пылью. На матрас я постелила простыню, положила думку. Николай, войдя следом за мной, уже стаскивал джинсы, потом, поднырнув под мои руки, свалился на топчан. Я укрыла его пледом, поцеловала в лоб – он что-то пробормотал с закрытыми глазами, по-моему, уже засыпая, – и вышла.
За окном царила сплошная тьма, но время от времени показывался краешек луны, освещал пространство достаточно ясным светом. Небольшой дождь все замедлял, замедлял ритм, а потом вовсе прекратился.
Спать не хотелось, да было еще рано – не больше десяти вечера. Я решила прогуляться возле дома.
Воздух после дождя был такой свежий, пронзительный, что я замерла на минуту, вдыхая его полной грудью. Я уже забыла, как хорошо на природе, вдали от городского шума, запахов выхлопных газов и людской суеты.
Я прошлась по двору. Ничего не изменилось, разве что время и отсутствие жизни завершило разруху: скамья у стены дома покосилась так сильно, что я не решилась присесть на нее, за крыльцом была свалена груда высохших и сломанных веток, будка клозета уныло скособочилась, вокруг нее уже разрослись кусты, почти скрывшие узкую тропинку.
Старый вяз у дороги, в дупле которого мы с братом когда-то прятали свои сокровища – металлический шарик, жестяную коробочку с танцующей собачкой на крышке, а в ней две крошечные фигурки из какой-то настольной игры и три гильзы от «ТТ», – был расколот и частично сожжен молнией, а из дупла торчали лишь щепки и труха.
Дом стоял на небольшом холме, и обычно со двора открывался красивый вид, но сейчас все было скрыто во тьме, только серебристо-матово поблескивала под слабым лунным светом окропленная дождем трава.
Днем отсюда можно было также увидеть поляну внизу, на которой дед много лет возводил собственный стоунхендж, выискивая в округе валуны определенной, чаще всего цилиндрической, формы. В девяностых, мне рассказывала мама, к нему даже приезжали из нашей городской газеты, делали фотографии стоунхенджа и пытались взять у деда интервью, но, разумеется, он не сказал журналистам ни слова.
В тишине слышался шелест мокрой листвы и приглушенный, доносящийся издалека, речной плеск.
Я вдруг остро, до внезапно выступивших слез, защипавших глаза, ощутила свое одиночество. Это был не тот привычный вакуум, в котором я пригрелась, защищенная от лишних эмоций и общения, а настоящее, бездонное и бескрайнее одиночество, тянущее душу, жгущее отчаянием.
