Когда мой брат был со мной, я тоже порой проваливалась в эту бездну, но при этом где-то в подсознании меня спасала мысль о том, что есть он, что я в любой момент могу выбросить руку вверх и он ухватит ее крепко-крепко и уже не выпустит. А теперь…
Я вытерла глаза костяшкой большого пальца. Ну хватит… Сейчас не время для ухода от реальности. Розы тоже нет, помочь мне некому. Только сама.
В этот момент луна снова скрылась за тучами, и я оказалась во мгле. Телефон остался на столе, осветить путь было нечем, так что мне пришлось добираться до крыльца медленно, осторожными шагами. Хорошо, что я отошла от дома всего на несколько метров.
Внутри было прохладно, сыро. Я взяла почти догоревшую свечу и заглянула в дальнюю комнату, – Николай крепко спал. Его светлые волосы разметались по подушке.
Я аккуратно прикрыла дверь.
Присев на табурет у стола, я снова попыталась включить телефон, чтобы позвонить Байеру, но связи так и не было.
Ладно…
При последнем дрожащем свете свечного огарка я застелила дедову кушетку, легла, подложив под голову свернутую в рулон куртку Николая. Вдруг вспомнился снова тот сон с братьями на вересковой поляне. Интересно, откуда взялась эта поляна? Вроде бы здесь такой нет. Или есть… Или… Я провалилась в сон, так что дальше была просто тьма.
На рассвете я проснулась внезапно – словно кто-то щелкнул тумблером и сон выключился; приподнялась на локте, посмотрела в окошко, запыленное, едва-едва пропускавшее слабый еще свет раннего солнца. Тяжелые ветви клена покачивались от ветра, больше в маленький оконный проем ничего видно не было.
Выйдя на крыльцо, я умылась водой из бутылки, купленной вчера в кафе.
Вдали еще колебалась легкая туманная дымка, но ясный утренний свет, появляясь из-за горизонта, постепенно пронизывал все пространство. В этом свете я снова видела холмы, поляну со стоунхенджем, домик соседей в полукилометре отсюда, зеленую с осенними вкраплениями красного и желтого полосу леса, извив дороги.
Там, за холмом, за стоунхенджем, за веревочным мостом через реку, находилось маленькое кладбище, где мы похоронили деда Филиппа.
Я спустилась к реке. С этой стороны берег был пологим, а с другой – крутым. В детстве, лет в одиннадцать, я переходила по мосту на ту сторону, шла на самую высокую точку обрыва и сигала в реку, наслаждаясь секундами полета и затем резким погружением в леденящий холод воды. Дыхание перехватывало, глубинная мгла окружала со всех сторон, и всплеск страха заставлял сердце бешено прыгать в груди. Я отталкивалась от дна и, вытянувшись в струну, поднималась наверх, выныривала, хватала ртом воздух. Однажды этот – заключительный – момент моего трюка увидел дед Филипп, возвращавшийся с рыбалки. Ведро и удочка выпали у него из рук. Он схватился рукой за грудь и осел на землю. Вот тот страх – за него – оказался настолько сильнее страха потеряться на глубине и остаться там навсегда, что я поклялась ему больше так не делать. Но делала. Потом, позже, с братом и Орловским, в эйфории юности, уже не ведая никакого страха. Все тогда казалось нам вечным.
Клубы белых облаков медленно дрейфовали по небу, подгоняемые слабым ветром. Солнечные лучи еще не грели, но уже ослепляли. Закрыв глаза, я сидела на берегу, обхватив руками колени. От острой утренней прохлады меня периодически пробирала дрожь, легкая куртка не согревала, но я не двигалась с места. Почему я не приезжала сюда раньше? Этот простор – мой, здесь все – мое, причем не только в духовном, но и в самом прямом, материальном смысле: дед завещал мне и дом, и огромный земельный участок.
Десять лет назад, незадолго до «Феникса», за месяц или два, мы с братом приехали на могилу дедушки. Соседка, Галина Викторовна, навещая своих, заодно захаживала и к деду Филиппу, прибиралась, сажала цветы. В тот раз мы привезли ей инвалидное кресло для ее матери, с трудом пережившей второй инсульт. «Ты, Анечка, почаще бы наведывалась, – говорила Галина Викторовна, накрывая на стол, – земля хоть и каменистая да неровная, ни посеять, ни построить, а своя. А то пусто тут стало, кроме нас еще только Юрьевы с холма, сплошное безлюдье! Зато хорошо-то как! И тихо». Да, очень тихо. Ничто не нарушает здешний покой. Все шумы – за много километров отсюда. Тишина. То, чего мне не хватает. А когда я ее получаю – мне мало. Но здесь…
Сплошное безлюдье. Теперь да, теперь сплошное… Галина Викторовна умерла несколько лет назад, Юрьевы уехали к детям, куда-то на юг. Их дома теперь стояли пустые.
Заморосил мелкий дождь. Я встала и пошла обратно.
Николай уже проснулся, сидел за столом, румяный после сна, со спутанными волосами, пытался построить композицию из своего айфона, зажигалки и подсвечника. Он посмотрел на меня глазами моего брата и улыбнулся.
– Хэппи бёздэй!
– О, Николай, да ладно…
– С днем рождения, Аня!
Он вскочил, подбежал ко мне, обнял и чмокнул в щеку.
– Спасибо, милый.
– У нас осталось только два бутерброда и немножко чаю. Я полез в подпол – вдруг там есть что-то из еды… Ну, знаешь, я видел в кино – фрукты, овощи в корзинах, сушеные травы, окорока с потолка свисают…
