А что скребли у многих на сердцах лютые кошки, в том не могло быть и сомнения. Немало в этом доме под сурдинку разыгрывалось драм и печалей.
Начать с семьи Карницыных. Как ни работала, часто спины не разгибая, бедная Марья Леонидовна, но с великим трудом концы с концами сводила, живя даже на всем готовом. А уж как ей это готовое теперь жутко приходилось при самовластном, чванном и не совсем-то справедливом нраве хозяйки дома – и говорить нечего! Ну да уж что было делать? Терпела она, порой лишь ночью подушке поверяя свои сиротские печали… Об одном мечтала: только бы сын ее Ледя на ноги стал, только бы ему курс благополучно кончить да на службу пристроиться. Всего лишала себя, чтобы его содержать, и не плакалась бы, если бы не дочка ее, шестнадцатилетняя Маня, которую матери зачастую до слез бывало жалко. Дело в том, что, живя в богатом доме на правах барышни, во всем равной «дочерям дома», хорошенькой девочке, понятно, хотелось не отставать от подруг ни в выездах, ни в туалетах, а где ж было матери набраться средств одевать ее наравне с богатыми девушками?
В детстве Маня ничего не замечала, да к тому же при жизни Белокольцева и заметить нельзя было большой разницы, потому что генерал постоянно жене напоминал и сам заботился о своих крестниках Мане и Леде, старшем брате ее. Тогда всем им жилось лучше. Теперь было не то!.. С годами возрастали потребности и желания, а позаботиться об их удовлетворении было некому: Аполлинария Антоновна часто о них забывала, а уж напомнить ей – не приведи Бог! Карницына скорее бы проглотила язык, чем заставить его попросить у барыни что-либо для себя или детей.
– Не видит, не хочет, не сознает своей обязанности хоть малым вознаградить нас за потерю всего состояния, за неисполнение воли своего покойного мужа – ну и бог ей судья. Унижаться пред ней мы не будем! – решила Марья Леонидовна.
Тем не менее горько ей бывало за дочку, а самой девочке и того хуже. Не раз глаза себе наплакивала бедняжка, отказываясь от веселых поездок в город, от вечеров и танцев, потому что не во что было одеться. Вот и к праздникам всем шили обновки: Сашеньке, Наташе, даже десятилетней Соне Белокольцевым по три, по четыре нарядных платья, а ей мать едва одно собралась сшить, шерстяное серенькое, и приходилось одним нарядом все праздники пробавляться дома – куда же тут о гостях думать!..
Заикнулась было Наташа матери, что «бедной Манечке надо было бы нарядное платье сшить», что лучше бы мать ей так много не шила, а позаботилась о Мане, – но так ей за это досталось, чтобы не в свое дело не мешалась, что Наташа сама целый день проплакала. У семнадцатилетней Наташи и свое было горе, как у старших сестер. Положим, мать не собиралась ее еще, как Сашеньку, замуж «за старого урода выдавать», но попались генеральше письма Наташины, из которых узнала Аполлинария Антоновна, что третья дочка ее «с ума спятила»: вообразила, будто влюблена в Леонида Карницына и собирается замуж выходить «за голь перекатную». Ну и досталось же Наташе!
Так крепко досталось, что мать успокоилась: вообразила, в свою очередь, что достаточно напугала «глупую девчонку» и та о замужестве и думать забыла. Да только нет: хитрая и настойчивая девочка была Наташа Белокольцева. Поплакать-то она поплакала, но студенту Карницыну и даже матери его тут же заявила:
– Мы оба молоды, можем подождать. Леде будет через четыре года всего двадцать пять лет, а мне совершеннолетие минет. Тогда я сама себе госпожа: за кого хочу – за того и выйду!..
– Полно, девочка, вздор городить, – возразила ей печально Марья Леонидовна. – Куда тебе с матерью бороться? Да и по правде, чем вы жить с Ледей станете? Не к той жизни ты привыкла, чтобы быть женой бедного чиновника.
– Мы и не будем совсем бедны: у нас у каждой по сто тысяч приданого. Разве этого мало? Я, как совершеннолетняя, потребую выдела, и всё тут! – резонно решила Наташа.
Но от слов за спиной матери до настойчивой, в продолжении нескольких лет борьбы с ней далеко! Мать и сын это хорошо понимали. Потому-то Леонид Алексеевич и ходил в этот свой приезд на праздники к матери как в воду опущенный, молчаливый и сумрачный. Не будь ее, Наташи, в Белокольцеве, студент ни за что не оставался бы в деревне и дня. Но ради ее присутствия сдерживался и старался даже сохранить наружную веселость, принимая участие во всех домашних затеях и увеселениях Аполлинарии Антоновны.
