В несколько месяцев ослабел, поник отец Киприан, на десять лет состарился. Через месяц какой-нибудь, на Рождество Христово у службы в соборе, куда не входил он по болезни с самых похорон Веры и Надежды, – прихожане его не узнали.
Но у самой той обедни приключилось дивное диво.
Во время пения Херувимской песни не совладал со своим сердцем Василько. Вспомянулось ему, как певал он эту песнь ангельскую вместе с сестрами, и позабыл он отцовский наказ не петь более в церкви с прихожанами: вознесся мыслью горе и запел… Запел – возносясь к сестрам помыслом, видя их пред духовным взором своим, все земное и себя самого позабыв.
И вдруг как бы трепет какой прошел по всему народу во храме: все смолкли и слушали дивную песнь в священном изумлении. Откуда она?.. Кто это поет? Где те певцы, которых голоса составляют на земле такой небесный хор, достойный клира ангелов?..
Никто не знал, никто не мог понять! Никто ничего и никого не видел, кроме бледного отрока, певшего за всех.
Василько стоял на коленях против отворенных царских врат в алтаре; затуманенные слезами глаза его были подняты к небу, руки молитвенно сложены крестом, и пел он, вспоминая чудные голоса Надежды и Веры, за них и за себя.
Трепетными руками вознес отец Киприан священную чашу над головой своею и не сдержал, не мог сдержать слез, оросивших лицо его, открывших душу к нисходившей на него благодати. Впервые почувствовал он с собою не мертвую память о дочерях, а их живое благотворное присутствие.
С той памятной рождественской обедни отец Киприан ожил. Ожил не здравием, а духом – ожил к своим обязанностям, к делу. Воспрянула душой, по милосердию Божию, и Любовь Касимовна. Занялася она снова, как с дочерьми бывало, и хозяйством, и рукоделием – не для себя, так для благостыни неимущим: ткала и пряла для нищей братии.
После водосвятия Крещенского дни стали светлеть да длиннеть, а вскоре по сырной неделе снега начали чернеть, подаваться теплу, сбегать с отдохнувшей земли. В переломе поста прилетели вешние пташки, ветви древесные побурели и вздулись, зазеленели ранние всходы.
С весной начались снова работы по постройке церкви. Стал Киприан ходить да на могилках дочек своих сиживать не только во дни их памяти, но изо дня в день, за работами наблюдая.
Повел он деятельную жизнь, но силами видимо ослабевал: сильно кашлял, и каждый вечер, несмотря на вешнее тепло, его бил озноб, трясла лихоманка.
В Светлую утреню повторился вновь, всему миру на удивление, хор незримых певцов в лице одного отрока Василько, который пел, ничего не замечая вокруг себя, ни на кого не глядя, но все время видя рядом – не въявь, а в духе – своих умерших сестер. И когда пошел он после того пения с кружкой на сбор для строящейся на погосте церкви, то никому из впереди шедших сборщиков не отсыпали православные так щедро и с такою охотой.
– Как ты делаешь это, дитятко? Как можешь ты один так звонко да голосисто петь? – допытывалась у него мать.
– Не знаю, матушка, право слово, не ведаю! – ответствовал Василько. – В памяти моей – голоса сестер, в душе – радостная любовь, а пред очами – их живые облики, они сами!.. И вот я пою – и они, верно, поют со мною вместе, как прежде певали. Народ дивится, не верит, что живы они в Господе Иисусе Христе. А ведь сказывал я тебе много раз последний их завет, когда прощались они со мною, помнишь? «Кого любовь да молитва соединяют, для тех разлуки быть не может!» Правду они сказывали, матушка!
– Правду, желанный мой, правду! – глубоко вздыхала мать-попадья. – Велики дела Твои, Господи!
В конце лета поспела постройка «выпетой» отроками, детьми отца Киприана, церкви. В праздник Успения Пречестной Богородицы освятили ее. Стечение народа было огромное. Святолесский воевода и бояре, и все духовенство, и все дьяки и приказные, со своими боярынями, и попадьями, и дьячихами, и приказничихами, съехались из города. Всем хотелося поглядеть на выпетую церковь, из подаянных грошей сложенную, и послушать пения «отрока Божие» Василько.
И пел он, и с ним пели певицы незримые чудными голосами, на дивование всему миру.
Но то было их последнее пение, во славу выпетой ими церкви, и последнее ей и в ней служение отца Киприана. После розговенья, отпостившися и отговевшися напоследок с семьей, благочестивый иерей слег в предсмертной хворости и более не вставал. Недолго пережила его Любовь Касимовна: по осени и ее положили рядом с мужем и дочками, под сенью их трудами воздвигнутого храма.
А Василько?.. Что сталось с осиротевшим отроком? Он сиротой себя не считал! Оставшись на земле один, он видел и чувствовал себя всегда со своими близкими. Никогда не говорил о себе одном. Когда его спрашивали, где он был, что делал, чем жив, Василько с блаженною улыбкой на кротком лице отвечал:
– Мы вот тут живем, возле церкви… Мы ноне на погосте пели, а завтра пойдем в собор. Живы мы, слава Всевышнему, благостью Господа нашего Иисуса Христа.
Когда ему доказывали, что он ошибается, что теперь сестры его уж больше с ним не поют, мальчик только усмехался и возражал, покачивая головой:
