Вечером пришла телеграмма от Анны Юрьевны; она уведомляла отца, что будет на другой день к пяти часам вечера.
– Дождусь ли?.. Ох! Дождусь ли… – целый день повторял больной.
И чем сильнее он волновался, тем грознее были приступы страданий.
Юрий Павлович провел дурную ночь. К утру болезненный припадок несравненно сильнее прежних едва не унес его. Генерал еле дышал от страшных страданий. Теперь уж ему не помогали горячие ванны для рук и паровые вдыхания, приносившие некоторое облегчение ранее.
Доктор, сестра милосердия, прислуга сбились с ног. Одна жена по-прежнему не имела к нему доступа. Она бесновалась от злобы, стараясь, и небезуспешно, всех убедить, что сходит с ума от отчаяния. Девочку, Олю, еще накануне увезла одна родственница генерала к себе в дом – «на все это ужасное время»… В ту ночь генеральша Дрейтгорн совсем не ложилась, не отходила даже, как и следует преданной жене, от дверей мужниной комнаты. Когда предутренний припадок утих, она попыталась было войти к больному, но едва тот увидал Ольгу Всеславовну у изголовья постели, в которую его наконец уговорили лечь, как сильнейшее нетерпение исказило черты его. Не будучи в состоянии говорить, Юрий Павлович только замахал на жену руками и сердито, хрипло застонал.
Сестра милосердия очень решительно попросила генеральшу не смущать своим присутствием супруга.
«Мне это терпеть! Мне терпеть все это?!. – мысленно терзалась оскорблением Ольга Всеславовна. – Терпеть от него, а после еще и страдать от нищеты?.. Ну нет, не бывать тому. Лучше смерть, чем нужда и такой позор!» Она углубилась в мрачные размышления…
Неприязненное движение при виде жены было последним сознательным поступком Юрия Павловича Дрейтгорна. К восьми часам утра он потерял память среди тяжких страданий, не затихавших более до самой кончины. В начале полудня его не стало.
В последний час агонии жена его беспрепятственно стояла на коленях у изголовья и неутешно рыдала.
Грозный сановник, миллионер, большой барин – обратился в труп.
Все пошло своим чередом. Обычная суета и бесцеремонный шум вместо осторожного шепота поднялись вокруг умершего, готовя ему парадное погребение. Близких, кроме жены, возле покойного не было, а она лежала то в обмороках, то в истерике. Все заботы пали на скромного домашнего доктора, и он хлопотал неустанно, добросовестно, в поте лица, стараясь ничего не упустить из виду. Но, как всегда бывает, упустил самое важное. Ранние сумерки уж спускались на Петербург, окутанный морозным туманом, когда Эдуард Викентьевич Полесский отчаянно хлопнул себя по лбу: он вспомнил о ключах, о шкатулке, вверенной покойным его охране. В это время тело, одетое в мундир и все регалии, лежало уж в смежной большой комнате на столе под парчой в ожидании гроба и обычных венков. Доктор бросился в опустевшую спальню. В ней все уж было прибрано, кровать стояла без тюфяка и подушек; на диване ничего тоже не было.
Где же ключи? А шкатулка?
Шкатулка стояла на прежнем месте, нетронутая, запертая. У молодого доктора отлегло от сердца. Однако ключи?.. Сейчас, вероятно, явится полиция – удивительно, что ее до сих пор нет. Опечатают… Надо, чтобы в порядке… Где Яков? Наверное, он взял. Или… она, генеральша?
Полесский бросился на поиски камердинера, но того не оказалось. Хлопот было много, Яков поехал что-то купить, заказать. «Ах, боже ж мой! А объявление? – вдруг вспомнил Эдуард Викентьевич. – Надо сейчас написать, послать в редакции газет. Придется ее спросить, однако, генеральшу: в каких-де словах?.. Все же, хоть ее и знать не хочется, она теперь главное лицо! Да кстати спросить: не видала ль ключей?»
Доктор помчался на половину генеральши. Она лежала измученная, но вышла к нему. В каких выражениях составить объявления? Ей, право, все равно: «с глубоким прискорбием» или «с душевным», какое ей дело. Ключи?.. Какие ключи? Нет, она никаких ключей не видала и не знает, где они. И зачем попусту тревожиться: прислуга верная, ничего не пропадет…
– Да, но их надо иметь наготове для полиции. Сейчас придут опечатывать бумаги покойного…
– Опечатывать? Зачем?
– Таков закон. Чтобы все было цело до прочтения завещания во исполнение воли покойного.
Генеральша Дрейтгорн заметно побледнела. Она не знала и не ожидала такой помехи… Но доктор был слишком занят, чтобы заметить эту бледность.
– Так я сейчас напишу объявление и пошлю в редакции. В «Новое время» и в «Новости» – я полагаю, довольно?
– Как знаете. Пишите здесь, у меня. Вот все, что нужно: перья, бумага. Напишите – прочтете мне… Я сейчас, только положу компресс на голову: страшная мигрень!.. Подождите же меня.
И генеральша вышла из приемной в спальню.
– Рита! – шепнула она своей поверенной субретке, спешно обшивавшей ей крепом траурное платье, – не выпускай доктора, пока я не вернусь. Слышишь? Что хочешь делай, только не выпусти!
Генеральша скользнула из спальни в боковую маленькую дверь и исчезла.
