– Поверь, я не оставил бы этого дела и сам написал бы в Америку, если бы не очевидная нелепость и фальшь. Это выдумка и шантаж, больше ничего. Подумай сама: могли ли люди нуждаться в помощи, а то и в насущном хлебе весь век – и забыть о своем состоянии, о своих правах? Если князь Павел и предполагаемый сын его Петр были не идиоты, как могли они не попытаться восстановить свое родовое имя? Как объяснить, что в течение пятидесяти лет этот мифический Петр не только не домогался своего титула и наследия, но даже не написал ни разу? Ведь при нем и пары́, и почтовые учреждения, и телеграфы – что бы там ни рассказывал твой капитан, легковер он или мошенник, его дело! – вошли в употребление и действовали исправно. Что же мешало наследнику ими воспользоваться?
– А может, недостаток предприимчивости, равнодушие, лень, апатия, – предположила я. – Мало ли странностей в людях.
– Ну, значит, он был форменный идиот.
– Не идиот, положим, а просто человек неразумный и равнодушный к благам мирским. России он не знал – и в титуле, а может, и в состоянии не нуждался. Теперь же вдова его и дочь, как Торбенко говорит, бедствуют. Но при Петре они жили безбедно, а то и богато… Все эти права покойного князя, его русское происхождение и сама Россия, вероятно, казались семье Рамсей слишком далекими, туманными, мифическими. Право, мой друг, такое предположение возможно…
– При полном идиотстве – согласен.
– Ах, какой ты! Заладил: идиотство… А хотя бы и так. Разве жена и дочь ответственны за поступки князя Петра? Почему они должны страдать…
– Князя Петра? Ты удивляешь меня, Елена, – сердито оборвал меня муж. – Уже готова формально признать этот миф? Право, можно подумать, что капитан Торбенко околдовал тебя.
– Да! Он околдовал меня своим честным лицом, правдивым ясным взглядом, убежденною речью! – ответила я. – А подумай, Юрий, если не мы правы, а он, какой ответ дадим мы за несчастье Елены Рамзаевой и ее бедной матери?
– Елены Рамзаевой!.. – развел руками мой муж. – Ну, матушка моя, час от часу не легче! Ты положительно невозможна своим невероятным легкомыслием, Hélène [30].
Юрий Александрович встал и отодвинул допитую чашку кофе. Несмотря на шуточный тон его, я видела, что в настоящую минуту лучше не возражать своему главе и повелителю, а потому лишь улыбалась на его дальнейшие оскорбления.
– Да-да, – посмеивался супруг, – ты была бы весьма легкою добычей г-д Торбенко, Рамсей и Кº, если б эта почтенная фирма имела дело с одной тобою. Ну так если я засплюсь, прикажи Маше разбудить меня ровно в шесть часов, и поедем ко всенощной.
– Я сама тебя разбужу, друг мой.
Муж вышел, а я улеглась половчее на своем диване, взяла не просмотренную еще в тот день газету и стала читать без разбору все, что попадалось на глаза.
Мне хотелось отвлечься посторонними фактами, но не тут-то было. Мысль моя не желала оторваться от неожиданно открывавшегося семейного романа. Буквы мелькали предо мной, и я читала, но слова не имели никакого смысла. Читая одну заметку за другой, я продолжала думать о своем когда-то пропавшем родственнике; о романической судьбе, которая могла его постигнуть, если он не тотчас погиб; о жизни его, полной опасностей, лишений, тоски по родине и семье; о постепенном отчуждении вследствие бессилия напрасных попыток, привычки и приобретения новых связей… Впрочем, если верить моряку, Павел прожил недолго. Но вот странный человек этот сын его: возможно ли, хотя бы он и не нуждался материально, за всю жизнь не попытаться не только вернуться в свое настоящее отечество, но даже войти в сношения с родными, о которых он не мог не знать? Как не попробовать известить их, восстановить свою личность и права? Или действительно письма Петра пропадали?.. Невероятно!
А эти бедные женщины, мои американские родственницы… Всю жизнь проводят они в неизвестности, в заботах о куске хлеба, может и в нищете. О, как ждут они теперь этого добродушного моряка, своего адвоката!.. Надежды их возбуждены. Они утешают друг друга, стараются не унывать, ожидая известий из дальнего, чуждого им края, откуда должно прийти к ним спасение…
Может свалиться на них благосостояние и спокойствие: здоровье – матери, обеспечение от нужды и горя всей жизни – дочери, счастье обеим… Может! Но придет ли?.. Вернее, что не дождутся этого бедняжки, по неразумию мужа и отца обреченные на вечный тяжкий труд и страдания.
И не придет к ним желанное спасение именно по нашей вине. По нашему недоверию, педантизму, сухости сердца и недоброжелательству… Впрочем, нет! Я бы с радостью отдала им должное, поделилась бы даже своим, если бы только знать и доказать мужу, что они не обманщицы. Но им-то наши побуждения безразличны. Какое дело им, из-за корысти и по недобросовестности или только по принципу мы овладели положением и не отдаем наследницам их собственности?
Эти размышления меня возмущали.
