Мы подошли к самому окну той комнаты. Я тотчас ее узнала: здесь я недавно любовалась старинною мебелью. Но теперь мебель эта была не свалена в груду, а чинно, в строгом порядке расставлена в просторной комнате, по-старинному освещенной не лампами, а тяжеловесными бронзовыми подсвечниками и бра. И все в этом кабинете смотрело как-то официально, богато, но не по-нашему. В высшей степени заинтересованная, я внимательно рассматривала убранство, гравюры по стенам, тяжелые кресла и столы с золоченными арфами, с львиными ножками – и вдруг чуть не вскрикнула от удивления. Кушетка!.. Моя кушетка! Та самая, которую я накануне купила на мебельном складе Барского. Диван – или двойник его – стоял у стенки против громадного письменного стола, рядом с дверями.
– Посмотри, – сказала я мужу, – вот пара моему дивану-кушетке. И обивка такая же, только новее…
Я не успела договорить. Дверь отворилась, и в комнату вошла молодая женщина.
Она поразила меня своим странным нарядом, а еще более – сосредоточенным, злым выражением красивого лица.
Оно будто целиком сошла со старинного портрета со своим высоко поднятым шиньоном, короткой, перетянутой под грудью талией платья и легким голубым шарфом… Позвольте!.. Ну да, точно: я видела такой портрет и знаю эту молодую сердитую даму. Но… что ж это она делает?
Дама быстро подошла к письменному столу, украдкой оглянулась, словно боясь быть застигнутой, наклонилась к лежавшим на виду бумагам и письмам и, быстрыми кошачьими движениями перебрав их, схватила одно, а потом, еще сердитее нахмурив брови, гневным порывистым движением сорвала с послания конверт.
Сама не знаю, как это сталось, но я следила за движением ее глаз по строкам и вместе с нею читала письмо. И по мере того, как я читала и смысл мне уяснялся, я чувствовала, что сердце мое сжимается и холодный пот проступает на лбу…
Ведь вот оно, именно оно, необходимое мне доказательство!.. Я хотела закричать, отнять письмо, но не могла ни двинуться, ни пошевелить языком. Я точно окаменела и смотрела с тоскливым ожиданием, что будет дальше.
Молодая женщина прочла и гневно подумала – да-да, подумала; я читала и письмо, которое она держала в руках, и мысли, пробегавшие у нее в голове…
Дама подумала: «Отнять у детей моих состояние? Не позволю!.. Чтоб этот выживший из ума старик оставил нас, своих законных наследников, ни с чем, в пользу этих вновь проявившихся внуков, заморских князей Рамзаевых, – не бывать тому!»
И она поднесла было письмо к горевшей свече, но в эту минуту раздались шаги. Сжечь листок молодая женщина не успела, а только нервно сжала его, скомкала в руке и быстрым движением сунула в карман.
Но злая красавица так спешила, что промахнулась: в карман письмо не попало. Я видела, что оно скользнуло на пол и осталось на ковре…
Тогда произошло нечто смутное, в чем я впоследствии никогда не могла отдать себе ясного отчета.
В комнату вошли новые лица. Пожилая женщина, бодрая еще, высокая и красивая, с умным открытым лицом, и старец, согбенный годами и болезнью, опиравшийся на ее руку.
Я всматривалась в них с усиленным сосредоточенным вниманием и вместе с тем со смутным чувством не то страха, не то печали. Это странное чувство заставляло сердце мое неровно биться, сжиматься и тоскливо замирать. Мне казалось, что я знаю людей этих, что они мне милы, близки… Но в то же время я не могла их назвать по именам, и мне чувствовалось, что неизмеримая бездна отделяет их от меня. В силу этого я не шевелилась, не пыталась ни окликнуть их, ни указать на комок бумаги, лежавший у их ног, хотя прекрасно сознавала, что это и есть тот важный документ, в котором заключается вопрос жизни и смерти для детей и внуков моего исчезнувшего когда-то дяди.
Смутное состояние сказывалось на мне все сильнее.
Я напрягала всю силу воли, чтобы смотреть на обитателей дома, все видеть и слышать, что они говорят между собою. Неопределенное сознание внушало мне, что я напрасно любопытствую, что оживленный разговор странных лиц, действовавших предо мною, не касается интересующего меня предмета, что мне излишне его слышать, но я все-таки напрягала слух и зрение.
Напрасно!.. С каждой секундой они отдалялись, и на меня словно нисходили туманные покровы. Сладкая истома, тихое пение и звон окружали меня. Казалось, я отделяюсь от земли, становлюсь легче воздуха и неодолимая сила уносит меня за собою куда-то в даль, в высь, в пространство, все дальше и дальше от старого дома, от этих необыкновенных людей, столь мне близких и вместе с тем далеких от меня.
Последними лицами, виденными мною в угловой комнате нашего дома, были двое детей и молодой человек.
Девочка лет пяти с красивым капризным личиком, похожим на лицо молодой женщины, желавшей сжечь письмо, вбежала и бросилась к матери с просьбой или жалобой, которых я не слыхала; крошечный мальчик заливался смехом, сидя на плече высокого господина, который внес ребенка в кабинет, широко распахнув дверь…
