Я согласилась, что самим провалиться или на голову принять потолок несколько страшнее, чем увидать призрак, а все-таки вздохнула о старом доме, выходя из него, и долго оглядывалась на пожелтевшие от лет деревянные стены, сожалея о том, что скоро их снесут и с ними исчезнет последняя память о старом роде князей Рамзаевых в здешних местах.
Все это я вспомнила теперь, входя после нашего бурного обеда к себе в комнату, при взгляде на мой старомодный диван-кушетку. Ведь и он принадлежал старому дому. По крайней мере, купец Барский, склад которого я разыскала по указанию сторожа, клялся мне, что купил диван еще при распродаже коловницынских вещей, забракованных новыми владельцами нашего дома. Юрий был убежден, что это невинная выдумка старого торговца, смекнувшего из наших разговоров, в чем дело, и желавшего повыгоднее сбыть товар, который считался никуда не годным старьем. Но я склонна верить, что Барский не лгал. Мне было приятно думать, что я нашла вещь, искони принадлежавшую моей семье, что на этом диване сиживали деды мои и бабушка, и то и отец мой игрывал, будучи ребенком…
Чем более я вглядывалась в мою кушетку, тем более она мне нравилась. Мягкие спокойные изгибы так и манили прилечь… И я прилегла, опробовала свой диван и очень уютно свернулась в глубине его на нежных атласистых подушках. Так стало мне спокойно, что уж и вставать не захотелось. Я только потянулась, улыбаясь от удовольствия, когда Юрий вошел ко мне с сигарой и чашкой кофе, которые, вероятно, успокоили и его расходившиеся нервы.
Муж сел возле в кресло, тоже улыбаясь, и сказал, по обыкновению с легкою иронией в тоне:
– Ага! Первый литературно-мечтательный сеанс на допотопном самосоне?.. Прекрасно!
«Самосон» было у нас посвященное слово: термин, прилагавшийся к спокойным диванам, на которых удобно не только сидеть, но и спать, потому что они «сами сон нагоняют».
– Да, – отвечала я, – лучше этого самосона у меня никогда не бывало.
– Ну а где ж другой атрибут, необходимый для твоего счастья? – продолжал посмеиваться Юрий. – Где книга в парижской желтой обертке со свежеизмышленными бреднями Золя или Флобера?..
– Что ты, бог с тобой! – запротестовала я. – Уж назвал бы Доде, моего единственного избранника в нынешней французской литературе… Да я сегодня и того читать не стану: ты забыл, что нынче сочельник.
– Да-да, твоя правда. Я вот отдохну полчасика – устал с разборкой книг! – а потом съездим ко всенощной. Вот бы лоб перекрестить хоть под великий праздник, а то после, как втянешься в службу, так уж некогда будет в церкви ездить, пожалуй… Ох, – потянулся Юрий и сладко зевнул, – тяжела ты, шапка Мономаха! Дел много, а лень одолевает.
– Тебе-то грешно себя в лени упрекать! Что же мне про себя тогда сказать? Я и встаю позже, и службы у меня нет, а вот тоже к самосонам большое пристрастие имею! – засмеялась я.
И, видя, что дурное расположение духа у мужа прошло, решилась вернуться к сильно занимавшему меня вопросу.
– Но вряд ли я сегодня засну… Знаешь, это известие выбило меня из колеи.
– Какое известие?.. Ах да, моряка-то этого сказка?.. Вот уж вздор! Я бы давно забыл, если бы не отвратительный, перестоявшийся обед!
– Однако нельзя предположить, чтобы посетитель все это выдумал.
– Он ли выдумал, его ли обманули – я в это дело не вхожу и не намерен его разбирать. Надеюсь, ты меня достаточно знаешь, чтобы не заподозрить в алчности? Нам с тобой совершенно и даже более чем достаточно того, что мы имеем, а детей у нас, по всей вероятности, уж и не будет… Жадничать мне не для кого. Но зря отдавать капитал каким-нибудь авантюристкам нет у меня ни малейшей охоты! Лучше на богоугодные заведения пожертвовать.
– Ну а если в самом деле эти Рамсей и есть Рамзаевы? Как знать. Нет у них документов, положим, но согласись, что пропажа метрик – дело самое обыкновенное. Они не могут доказать нам свое происхождение, но и мы не имеем положительных данных опровергать их слова. Почему же ты так убежден во лжи американских родичей?
– Потому что правда, будь она в их рассказах, стала бы известна десятки лет тому назад. Одно письмо могло пропасть; но десятки писем не исчезают. А поверь, мой друг, что князь Петр – я уж не говорю о Павле, действительно существовавшем и прекрасно знавшем, что семья должна искать его, что отец тоскует о нем, – не раз и не два написал бы в Россию из Америки или Австралии, где бы он там ни очутился. Если Павел не писал и сыну не завещал, кому и куда писать, то лишь потому, что никакого сына у него не было, а сам он сразу попал в такие страны, откуда несть возврата… Надо быть ребенком или восторженной мечтательницей, чтобы думать иначе и сочинять романы в нескольких томах на самое обыкновенное дело: смерть человека, погибшего более шестидесяти лет тому назад.
Я не стала противоречить, заметив в муже вновь зашевелившееся раздражение, но втайне решила, что еще повидаюсь с Торбенко и напишу его клиенткам. Юрий словно понял мои размышления:
