– Очень жаль-с! Весьма грустно для вдовы и дочери князя Петра! – иронически произнес муж мой, вставая как человек, решившийся прекратить ни к чему не ведущее объяснение. – Во всяком случае прошу вас покорнейше заявить княгине и княжне мое непременное желание передать им сполна все наследие прадеда, как только их прямое происхождение от князя Павла Рамзаева будет несомненно доказано. Жена моя и я готовы и обязуемся исполнить волю покойного прадеда, пусть даже ей прошел законный срок – назначенное им пятидесятилетие. И своих наследников мы обяжем к тому же… Но опять-таки не иначе, как по представлении несомненных доказательств уж если не законного брака, то хоть какого бы то ни было, законного или беззаконного, лишь бы действительного рождения вашего мифического князя Петра и его потомства! А затем-с не угодно ли вам будет откушать нашего простывшего постного обеда? Думаю, щи успели превратиться в холодный винегрет. Как ты полагаешь, Лена?
Нечего и говорить, что посетителю нашему после такого заявления оставалось только поспешно откланяться, извинившись, что продержал нас голодными.
Пожимая мне с горячностью руку, Торбенко объявил, что надеется на меня, и вышел, разумеется не особенно довольный, из нашего дома.
Нельзя сказать, чтобы и мой супруг блистал кротостью расположения духа в тот памятный сочельник. Досталось всем! В особенности лакею и повару, допустившим кушанья простыть или пережариться… Я молча предоставляла гневу Юрия изливаться; да по правде сказать, и мало слышала, что вокруг нас делалось. Я вся была поглощена только что открывшимся: возможностью существования наших американских родственников, прямых наследников угасшего в России рода князей Рамзаевых.
Воспоминание об исчезновении единственного сына прадеда, Павла Петровича, давно обратилось в семейную легенду нашего дома. Бабушка моя, Коловницына, наследовавшая все состояние Рамзаевых, передавала сыну (моему отцу), что, несмотря на деятельные розыски брата отцом ее, на все его письма и публикации в газетах никогда не было ответа. В ней и сомнения не оставалось в смерти князя Павла и в том, что капитал, «на всякий случай» отложенный прадедом моим, со временем перейдет к ее прямым наследникам, детям ее единственного сына.
Отец мой был женат два раза, но дети его от первого брака все умерли в малолетстве. Оставалась одна я, дочь второй жены, рожденная ближе к старости отца, когда уж он не думал иметь наследников.
Я знала из наших семейных воспоминаний, что отец мой был очень несчастлив с первою женой; это была болезненная, капризная и недобрая женщина, отравившая последние годы жизни бабушки, а после смерти свекрови положительно притеснявшая дожившего до глубокой старости отца ее, князя Петра Павловича…
Вообще воспоминание об этой дурной и несчастной женщине легло каким-то кошмаром на всю семью Рамзаевых и Коловницыных.
Мать моя, женщина чрезвычайно богобоязненная, никогда не говорила о предшественнице, но няня Мавра Емельяновна, почетное лицо в нашем доме, старушка, служившая верой и правдой еще первой семье отца моего, рассказывала мне часто тайком от родителей эпизоды из прошлого, интересовавшие меня, как всякого ребенка интересуют нянины сказки. От нее узнала я, что первая «покойница-барыня – не тем будь помянута! – нрава была крутого, своеобычного и непокладливого»; что она много сама повинна была в семейных несчастьях своих, в потере детей… «Никого покойница не любила опричь их, а их уж без ума-разуму баловала, – рассказывала Мавра Емельяновна. – Все позволяла им, ни в чем не было деткам запрету, ни завету. Вот и накликала сама на них беду…»
Отчасти это была правда. Старшая сестра моя по отцу, едва дожив до шестнадцати лет, во всем околотке приобрела славу полоумной и беспардонной сорвиголовы. И умерла-то она по своей вине. Страстная охотница до лошадей и верховой езды, она в отсутствие отца выдумала себе забаву: сама заводских лошадей объезжала. Ну и не совладала с горячим конем: сбросил он ее на землю на всем скаку, и убилась бедняжка на месте… Мать ее чуть не умерла сама от горя, но за ум не взялась: с сыном не стала строже, а, напротив, вечно из-за него поднимала ссоры с отцом, крик и брань с няньками, гувернерами и учителями и положительно в ад превратила семейную жизнь своего мужа. Наконец и сын несдобровал: по двенадцатому году он уже курил и кутил и до того извелся, что душа в теле едва держалась. А потом вздумалось ему позднею осенью, когда уж пруды салом затягивало, искупаться; простудился, схватил горячку и умер, едва не уморив и родителей своею гибелью. Мать его не вынесла горя, заболела душевною болезнью и года через три скончалась в жестоких страданиях.
Вторично мой отец женился нескоро, лет через десять, и совершенно неожиданно для самого себя. Он так исстрадался в семейной жизни, что не хотел и думать о втором браке.
