Случилось ему приехать по делам наследства в этот самый город, где жили мы теперь. Надо сказать, что город и губерния наши искони были гнездом всех князей Рамзаевых; здесь стоял старый дом бабушки Коловницыной, где отец мой провел все детство и первое время женитьбы, живя у родителей. Возвратясь на родину, отец снова поселился в этом доме, но долго не выдержал. Его мучили там воспоминания, отравлявшие счастье вторичного его брака, в который он вступил, как я уже сказала, нежданно-негаданно, тотчас по приезде сюда. За десять лет вдовства отец мой привык к переменам, к кочевой жизни; года через три после моего рождения, не довольствуясь постоянными визитами за границу, он вздумал совсем уехать. Несмотря на печаль матери моей и нежелание ее покидать родные места, дом и поместья наши здесь были проданы, а семейное гнездо перенесено в подмосковные вотчины Коловницыных. Там я взросла, там умерли мои родители, там я вышла замуж, и вот теперь, по службе мужа, пришлось мне снова водвориться на прадедовском пепелище.
Дом, где я родилась, интересовал меня чрезвычайно. Не умею сказать почему, ведь воспоминаний о нем я никаких не могла сохранить; разве по той особой привлекательности, какую сообщили ему рассказы няни Мавры Емельяновны да еще одной старой тетушки, когда-то гостившей здесь в нашей семье и упорно утверждавшей, будто отец мой оттого тут и не ужился, что имел какие-то «видения»…
– Твой отец был оригинал и фантазер! – говорила мне эта допотопная тетушка. – Il était d’humeur fantasque et porté au mysticisme [28]; но не он один, и другие видывали в вашем доме странные явления… C’était une maison hantée, il n’y a pas a y redire! [29]
Несмотря на эти предостережения, а то и как раз вследствие их, я еще на дороге мечтала, что найму старый дом и поселюсь в прадедовских покоях. Но это оказалось невозможным: новые хозяева давно в нем не жили и в течение тридцати лет не ремонтировали его. Особняк стоял холодный, заплесневелый, наглухо заколоченный, в немом запустении доканчивая свой долгий век. При одном взгляде на него я поняла, что жить тут невозможно, и втайне подумала: если могут быть дома «посещаемые», как о нем утверждала тетушка, то именно теперь здесь удобно расхаживать на просторе посетителям-привидениям. Громко я не высказала своей мысли, зная, что муж мой, человек практический и реалист по образу мыслей, не любит подобных фантазий.
Однако дня два тому назад, увидав сторожа у ворот родового особняка, я не удержалась от желания хоть взглянуть на старые комнаты, в особенности на детскую, которую, казалось мне, я еще помнила.
В самом деле, в ней обнаружилась оригинальная печь с колонками и выпуклыми изразцами, которая являла собой милое воспоминание детства. С неизъяснимым чувством любопытства, печали и неопределенного страха пошла я по темным теперь, запущенным покоям с покосившимися потолками и скрипучими половицами, со старинною мебелью, сложенной и сдвинутой в бесформенные груды. При виде этих кресел, вычурных столиков и бюро с выпуклыми крышками, со множеством отделений и ящиков, у меня глаза разбежались…
– Не продается ли эта мебель? Нельзя ли купить что-нибудь из нее? – спросила я сторожа.
– Ой, нет, сударыня! – отвечал тот. – Это все заповедные вещи, господами отобранные, которые я должон беречь… Для них больше и печи протапливаю.
– Жаль!.. Я бы купила хоть что-нибудь. Дом разваливается, не то я бы его наняла. Да и мебель все равно даром пропадает… Скажите, не знаете ли вы: это все ваших теперешних господ вещи или еще осталась между ними старинная рамзаевская мебель? От предыдущих владельцев не осталось ли в доме чего?..
– Не могу доложить вам. Может, что и найдется, да я не знаю, потому как я при доме не боле годов пяти состою. А вот, ежели угодно вашей милости, извольте у купца Барского в складах мебельных побывать. У него там этакой старины до пропасти!.. И наша барыня, когда напоследок отсюда уезжала, тоже очень много чего ему сбыла и на комиссию также отдала для продажи. А отселева никак невозможно забирать – по той еще причине, что я господ ожидаю.
– Как?.. Неужели они намерены жить в этой развалине?
– Нет-с, не жить. Прибудут сюда молодые господа отобрать, что в деревню отошлют, а что, может, сами продавать станут, не знаю. А дом никак снести желают по ветхости, а потом новый строить будут.
Юрий Александрович, который зашел в особняк вместе со мной, спешил домой, к своим занятиям; он назвал меня фантазеркой и мечтательницей и не дал даже времени все осмотреть в моем старом доме.
– Неужели ты не боишься, что от сотрясения половиц у нас под ногами на голову нам рухнет балка? Или мы сами сквозь пол провалимся в подвал наподобие настоящих привидений, – смеялся он. – По-моему, это весьма вероятное и единственное «явление» и «посещение», которое может нас перепугать в этой сгнившей скорлупе. И признаюсь: я страшусь его гораздо более знакомства с тенью одного из наших предков.
