Все, кроме главного вожака нашей экспедиции, всегда готового к лютой смерти на пользу науки, очевидно приуныли. Голодная смерть хоть кого обескуражит, а ведь олени, привезенные нами, были главным plat de résistance [31] против полярных холодов, требующих усиленного согревания организма питательными элементами. Ну, потом полегчало, свыклись. Да и пристрастились к еще более питательным местным яствам: моржовому мясу и жиру. Выстроила наша команда из привезенного леса домик на две половины: для нас, то бишь для троих наших профессоров и для меня, и себе самим; деревянные навесы для метеорологических, астрономических и магнитных наблюдений и сарай для уцелевших оленей. И потекли наши однообразные, беспросветные сутки, почти не отделяемые на день серенькими сумерками. Тоска бывала порою страшная!.. Так как из наших трех пароходов двум предположено было вернуться в сентябре и только прежде времени восставшие ледяные стены заставили остаться весь экипаж, то все же надо было соблюдать изнурительную экономию в пище, в топливе, в освещении. Лампы зажигались только для ученых занятий; остальное время мы все пробавлялись Божьим освещением: луною да северными сияниями. И что это были за чудные, несравнимые ни с какими земными огнями, величественные сияния – кольца, стрелы, целые пожары правильно распределенных лучей всех цветов!.. Особенно великолепны были лунные ночи в ноябре. Игра света месяца на снегу и ледяных скалах поражала!.. Такие бывали волшебные ночи, что глазам не верилось, и жалелось порой, что нельзя перенесть эти небесные фейерверки в страны населенные, где было бы кому ими любоваться.
Вот раз в такую-то цветную ночь – а может, и день, ведь с конца ноября до половины марта рассветов у нас не было совсем, мы и не различали, что день, что ночь… Ну, вот раз смотрим мы – кто наблюдения делает, кто просто любуется дивным зрелищем, – вдруг в переливах ярких лучей, заливавших алым светом снеговые пустыни, вырисовывается какое-то темное движущееся пятно. Оно растет и будто распадается на части по мере приближения к нам. Что за диво!.. Словно стадо зверей или куча каких-то живых созданий бредет по снежной поляне. Но звери здесь, как и все остальное, белые. Кто же это?.. Люди?!
Мы не верили глазам! Да, кучка людей направлялась к нашему жилищу. Оказалось, это более полусотни охотников за моржами под предводительством Матиласа, хорошо известного в Норвегии ветерана-мореходца. Захватило их льдом, как и нас.
– Как вы узнали, что мы здесь? – изумились мы.
– Нас провел старик Иоганн, вот этот самый, – указали нам моржеловы на почтенного беловолосого старца.
Ему бы, по правде, на печке следовало сидеть да разве лапти плесть, а никак не в полярные моря на промысел ходить… Мы так и сказали, дивясь к тому же, откуда узнал старец о нашем присутствии и зимовке в этом царстве белых медведей. На это Матилас и спутники его улыбнулись и убежденно заявили, что «Иоганн все знает»; что, видно, мы мало в северных окраинах бывали, когда не слышали о старом Иоганне, и дивимся еще чему-нибудь, когда старожилы на него указывают.
– Сорок пять лет промышляю я в Ледовитом океане и сколько помню себя, столько знаю и его, и всегда таким же белобородым, – объявил нам вожак моржеловов. – Когда я с отцом мальчишкой еще в море хаживал, – прибавил он, – батька мне тоже об Иоганне сказывал. И про своего отца и деда говаривал, что даже смолоду другим его не знавали, как таким же белым, как родные наши льды. С дедами нашими бывал он на промыслах всезнайкой, таким же и доныне все промышленники его знают.
– Так что же, ему двести лет, что ли? – засмеялись мы.
И приступили некоторые наши молодцы из команды к старцу с расспросами:
– Дедушка, сколько тебе годков будет?
– А и сам не знаю, молодчики. Живу, – говорит, – пока Бог жить велит. Годов не считаю.
– А откуда ж ты узнал, что у нас здесь зимовка?
– Бог указал, – говорит. – Сам не пойму, откуда узнал я, а знал верно. Вот и привел. На людях легче им будет.
Им-то легче, но наш набольший крепко затруднился гостями. К весне, того гляди, и нашим людям придется норвежским мхом питаться, для оленей припасенным, где ж тут еще столько ртов принимать? Однако старый Иоганн, не дожидаясь, чтобы мы свои опасения высказали, попросил только о приюте в сарае на несколько дней.
– Вот как деньков через десять настанет перемена ветра, льдины-то расступятся. Наши суденышки – не то что ваши махины: найдут себе щелки для выхода. К Христову дню будут иные у своих очагов, на родимых берегах, в Гамерфесте.
– Как так – иные? – переспросили его.
– Да те, коим Бог присудит.
– А другие-то что же?.. С ними что станется?
– А со всеми будет воля Божья! – просто отвечал Иоганн.
Старый Матилас почесал голову и вздохнул при этом:
– Видно, не всем нам родимый порог суждено переступить.
