– Зачем же и хожу я на промыслы со своими? – предложил он мне вопрос. – Неужели, думаешь ты, за наживой?.. Нет, милый человек: барышей их мне не нужно. Да я и прав на них не имею, не помогая моржеловам в их трудных заработках… Опасностей промысла я не боюсь, – опять угадал он мою мысль, – нет! Не опасность пугает меня, а грех! Никогда не обагрял я рук в чьей-либо крови; никогда не касались уста мои животной пищи. Мне незачем лишать жизни тварей Божьих. Я скорблю и за других-то, что лютая нужда заставляет людей промышлять кровью и убивать творения Господни… Хожу я на промыслы и буду ходить, пока в силах, для того, чтобы помогать и врачевать. Много раз приходилось мне пользоваться Богом данными способностями: облегчать недуги товарищей, выводить их из опасности… Вот как теперь вывел я из-под метелицы и довел до вашего жилья всю партию. А то ведь уж у нас нечем было огоньку развести, да и перекусить им, беднягам, почти что ничего не оставалось. Вас мы не объели: еще наши же люди вам промыслили запасов, а сами все же от вихрей да стужи укрылись.
А моржеловы и точно за эти дни набили нам и моржей, и медведей, и рыбы наловили большой запас.
– Вот через три дня уйдем к Серому мысу, – закончил старик свою речь. – Надо попытаться доставить мою партию по домам… тех, кому суждено уцелеть!
– А не всем суждено это? – спросил я.
– Не всем, – вздохнул Иоганн. – Я боюсь, что вернется наша ватага без головы…
– Как?.. Матилас? – спросил я, изумившись. – И это ты знаешь, старина?
– Эх, – говорит, – барин, мало что я знаю! Больше на горе свое, чем на радость… Редко, – говорит, – кому мне приходилось говорить о знаниях своих, как тебе. А тебе и таким, как ты, – говорить мне приказано. Такие, как я, больше должны молчать, но иногда тем, кто уши и глаза не закрывает от премудрости Создателя всех сил, мы должны открываться… Пусть истина пробивается в мир хоть редкими окольными путями, пока не наступит ей время прорваться с большой неодолимой силой и ярче озарить свет, чем наши полярные ночи освещают эти Божьи чудные огни! – указал он на северное сияние.
А я, признаюсь, смотрел на старца в изумлении и не совсем доверяя. Я нарочно переспросил:
– Такие-де, как ты?.. Но разве ж ты, старина, точно какой-нибудь особенный человек?
– Да, – говорит. – По нонешним временам я особенный. Таких, как мы, теперь немного… В будущем земном круге нас опять станет больше, а ныне осталось очень мало.
– Но кто же ты такой? – не выдержал я. – Колдун, что ли?
Старик усмехнулся.
– Колдун – бессмысленное слово, – сказал он. – По крайней мере, то, что люди понимают под этим названием, ничего не объясняет, а, напротив, затемняет людские понятия. Я один из не утративших третьего ока!.. Ока духовного, которым щедрее были одарены прапраотцы наши и которое с течением веков разовьется снова в далеких праправнуках наших, когда люди перестанут бороться с истиной, с Силой сил. И чем скорее сдадутся люди плоти, люди греха, на убеждения всесильной истины, чем скорее восторжествует воля немногих людей духа над упорством людей плоти, тем скорее человечество поймет свои ошибки. Тем полнее восторжествует свет истины над одолевшими его ныне грубыми силами праха и тлена!..
Вот смысл удивительных речей старика-норвежца, сказанных им мне в ту величавую ночь на ледяных берегах Шпицбергена, которую я никогда не забуду, – заключил доктор Эрклер свой рассказ. – Да если б и хотел я забыть старца Иоганна, он бы мне этого не позволил!
Мы, его внимательные, хотя несколько скептические слушатели, изумились и снова насторожили внимание.
– Как же так – не позволил? Чем, какою силой?
Некоторые из нас уже составили было отдельные кружки, рассуждая о странном рассказе доктора; большинство, разумеется, отнеслось к нему скептически. В особенности критически были настроены двое молодых людей: студент из Дерпта с довольно окладистой бородой и совсем безбородый врач, только что сорвавшийся со скамейки. Теперь же, услышав это последнее заявление своего ученого собрата, юный доктор уставился на него поверх очков; за ним его бородатый товарищ и почти все остальные уставились на Эрклера.
– Как и чем Иоганн не позволил вам о себе забывать?
Почтенный доктор помолчал, потом окинул всех таким взглядом, будто мысленно вопрошал нас: «Да полно, говорить ли уж вам?..» Наконец, как бы решившись, скороговоркой отрезал:
– Да тем, что каждый раз, как мне случалось о нем говорить и поминать его удивительные знания, его загадочные силы, непременно случалось что-либо… странное! Совершенно неожиданное и необъяснимое.
Эти слова Эрклера породили неловкое молчание.
Наконец одна старушка, тетка хозяина дома, спросила:
– Что же именно: что-либо дурное, неприятное?
– Да-да!.. И с кем – с вами, доктор? – вопросил высокий, весело глядевший на всех господин, местный мировой судья. – Или не вы один страдаете от дружеских напоминаний вашего колдуна из-под Северного полюса, а и мы все не вне опасности?
– Не беспокойтесь, – отвечал профессор, улыбаясь всем окружающим, – опасного нет ничего в визитных карточках Иоганна. Чаще бывает смешное…
