Седой старик из племени адиге стоял за нами, опершись на ружье, и, казалось, не слушал веселых речей, заглядевшись на верхушки своих родимых гор, тонувших в пламени и багрянице заката. Яркий костер, зажженный нашими усталыми, но не утомленными охотниками, картинно поднимал вверх столб дыма, выбрасывал языки пламени, вспыхивая пожаром на опушке леса вверху горы; он покрывал янтарем стволы великанов-деревьев, перебегал изумрудами и яхонтами по их листве. А внизу, в долине, в глубоких ущельях, уже воцарились мгла и ночной сумрак…
Один великий красавец снежный Эльбрус, вечно юный в своих белых и алых покровах, сиял и нежился в прощальных лучах солнца, блестящим конусом выделяясь на безоблачном небе.
Все знали, что старый черкес Мисербий помнит множество преданий своей прекрасной родины, и обратились к нему с просьбами рассказать, что видит он, о чем думает, глядя в цветистую даль земли и в светлую высь небес. Он долго молча отпирался, медленно качая головой, но это был его обычный прием; все ждали его рассказов – и точно, дождались.
Дождались – и, по обыкновению, заслушались!
– Вы хотите знать, о чем я думаю? – грустно улыбаясь, заговорил Мисербий. – А может быть, вам не понравятся мои думы? Я человек гор! Как вольный ветер не умеет сдержать своего полета, так и горец, взросший и побелевший на гребнях скал и зеленых склонах гор, по которым он рыщет, неудержимый, и поет свои от века сложенные песни, – не может искажать мысль, не может выкидывать слова из свободных, великих сказаний!.. Что ж, я скажу вам, что думал, какие речи отцов отца моего я вспоминал, глядя на сверкающий Эльбрус.
И старец, величественно выпрямившись, как юноша, и гордо подняв голову с блистающим из-под седых бровей взглядом, протянул руку по направлению к горе. Снеговой ее конус, в эту минуту рдевший нежным румянцем, смело вырезался на фоне лазури из-за гряды золотисто-алых облаков, опоясавших его, словно лентой.
– Знаете ли вы, почему порою царь гор окутывается тучами и мраком? Почему он часто потрясает небо и землю грозой и вихрями своего гнева, своей бессильной ярости? Это потому, что на вершине его, на ледяном его престоле восседает властитель духов и бездны, мощный джинн-падишах, – говорил Мисербий.
Вот что узнали мы от него в этот чудный вечер.
Грозный дух преисподней джинн-падишах искони прикован великим Тха, Творцом всей природы, за неповиновение Его святым велениям к вершине Эльбруса. Это блестящий престол, с которого джинн-падишах раздает приказания подвластным ему собратьям, но сам покинуть ее бессилен. Когда он говорит, голос его гремит, как гром небесный, будит чуткое эхо, и всё кругом отвечает ему: льды и снега потрясаются и с адским шумом и треском низвергаются в пропасти; потоки ревут и плещут брызгами на скалы; горные орлы бьют крыльями и с диким криком рассекают подоблачную высь; филины и совы отвечают глухими стонами со дна лесных ущелий, из глубины темных расселин. А порою не приказания, а вопли и стоны раздаются на снежной вершине… Тогда все умолкает и скорбит вместе с духом. В особенности прежде, века тому назад, скорбь его надрывала сердца всем слышавшим его горькие сетования. Не на пленение свое сетовал джинн, нет! Он был страшно наказан Великим, давшим ему дар предвидения… За много столетий до появления в горах наших русских, осужденный владыка высей и бездн знал, что на место заточения его двинутся северные великаны, что придут чужие беловолосые люди и завладеют им. Он ждал покорителей из полуночных стран, где царствует вечная зима, как и в его подоблачных высотах; он знал, что оттуда, вместе с северными великанами, придет и яркий свет, который осенит его мрачное царство, проникнет в ущелья и дебри лесные, изгонит из них мирно властвовавших там с начала мира подвластных ему духов тьмы… В мучительном ожидании будущего джинн-падишах срывался иногда с престола, гремел цепями, ударами мощных крыльев потрясал горы и долины и сзывал из глубины земли и моря спящих в пучинах и пропастях духов. «Собирайтесь! – вопил он. – Собирайтесь, мои темные рати, на выручку нашего царства!.. Ратуйте против жестоких предначертаний осудителя нашего, Великого Тха всей вселенной».
Тогда умолкало пение птиц в цветущих долинах, мотыльки скрывались под увядшими цветами, рыбки трепетали в потоках. Громче и громче раздавались богохульные вопли джинна, и вершины гор одевались туманом, гроза гремела, бушевало море, сотрясалась вся земл, и скалы стонали и раздвигались, разверзая пропасти ада. А человек, с ужасом прислушиваясь к этому хаосу, дрожал и прятался в свои жилища в ожидании великих бедствий… Но вот око Величайшего обращалось в этот край вселенной, видел Он смятение созданий своих и проникался жалостью к несмысленным. Зрел Он и постигал, что Им сотворенные боятся раба Его – создание ставят выше Создателя! – и призывал мир и спокойствие на всех, Ему покорных. И вот сонмы светлых духов окружали вершину седого Эльбруса, витали вокруг ледяного престола возмутителя и райскими песнями водворяли свет и покой вверху, мир на лице земли.
