Хоры блаженных стремились пробудить раскаяние в сердце джинна-падишаха, они пели ему о сладости покаяния, о блаженстве прощения. А он, безумный, не хотел внимать им, не хотел покориться и отвечал им не слезами и мольбой, а скрежетом и сотрясанием своих цепей. Силился он захватить клочья седых туманов и черных туч и окружить ими главу свою, чтобы не видеть и не слышать, но ангелы, духи мира и света, не допускали до этого: они дыханием своим разгоняли тучи и навевали на землю тепло и весенний расцвет.
Облака таяли в лазоревом небе, снежные вершины сияли алмазами на голубой тверди, а внизу, на земле, все оживало и обновлялось: зеленели холмы, цветы благоухали; светлые ручьи, сладко журча, орошали долины; просыпались в рощах птицы, и человек вторил их песням, выходя в поле на работы… Всюду водворялись мир, тишина и радость жизни.
А потом свершилось то, чего так боялся великий дух гор: пришли с севера властители и покорили лесные дебри и горы Кавказа. Под самым подножием джиннова трона они поселили сынов своих; провели дороги, исполосовали долины железными колеями, пустили в ход по земле и морю железных чудовищ, которые мчат к нам ежедневно новые полчища русских, оглашая ущелья, горы и прибережья резкими стонами, диким свистом, будто подражая хохоту и плачу лесных духов, будто вызывая их на бой и дразня ярким светом своих разноцветных глаз… И горные духи уходят все выше и выше, шаг за шагом уступая владения свои человеку, все печальнее теснясь вокруг своего мрачного повелителя. А он, несчастный гордец, желавший когда-то тягаться силой и властью с Творцом своим, из преисподней ждавший помощи против своих врагов и не внявший зову блаженных, – он все сидит, угрюмо понурившись, на самой вершине ледяной горы и вспоминает те блаженные времена, когда он был близок ко Всемогущему, не замышлял еще свергнуть волю Его и выше Его вознестись… Белая обледенелая борода джинна отросла и свесилась в пропасть, все тело покрылось седым инеем, ногти выросли и впились в ледяную скалу и в промерзшее тело, а глаза горят, как раскаленные жернова, и порою мечут искры, зажигают молнии.
Завидев огонь их, христиане творят крестные знамения, а суеверные горцы ждут великих бед, произносят заклинания и спешат жертвовать дары грозному джинну-падишаху. Джигит, успевший умилостивить духа, весь год будет иметь удачу, и вражеская пуля не коснется его.
Есть по Тереку и Малке, в ущельях Зеленчука и по холмам на берегах Кубани много жулатов – башен в виду Эльбруса, – куда ходят на поклонение джинну-падишаху. Ведь мало кто может добраться к нему ближе! Кто может – едет в путь к вечным снегам его, но видеть грозного старца, белого прадеда, невозможно. На кого сверкнет блеск его очей – тот умирает, а тому, кто осмелится тронуть пули, оружие или что-либо принесенное в дар падишаху, – горе великое! Всякий кабардинец, всякий черкес знает, что не должен касаться того, что иногда попадается в глубине какой-нибудь дикой расселины скалы, в окрестностях Эльбруса, будь то хоть кинжал, хоть ружье гораздо лучшее, чем собственное вооружение нашедшего.
Но и на пленного духа гор порою находят милость и благоволение к усердным его почитателям. Много времени тому назад был в Кабарде удалой наездник Ардулай-Нор, никогда не забывавший приносить новогоднюю жертву джинну-падишаху и никогда не жалевший отдавать ему лучшее из награбленного за год оружия. Прослышал Ардулай, что на Кубани, у князя Девлет-Магомы, известного богатыря и богача, есть красавица дочь Зейнаб-Астара. Много удальцов из княжеских и ханских родов сваталось за красавицу; много в честь ее творилось подвигов воинских, сжигалось и грабилось гяурских селений, – ничто не колебало гордости отца и холодного сердца дочери. Оба они находили, что во всем крае от Азова до Дербента нет жениха, достойного такой невесты. Возгорелось сердце Ардулая! Не милы стали ему родные горы, леса, аулы и все их красавицы, среди которых каждая готова была с радостью выйти замуж за удалого джигита… Само наездничество и набеги потеряли для влюбленного юноши всю прежнюю прелесть. Целыми днями бесцельно бродил он по горам и лесам, а к вечеру пробирался поближе к аулу Девлет-Магомы, высматривал с горы, не увидит ли где за стеной красавицу, не блеснут ли ему глаза ее из окошка сакли. Князь жил особняком на опушке леса, под грядою скал, и с них-то высматривал Астару влюбленный в нее заочно Нор. Вот раз темным вечером сидит джигит так на своей вышке, глядит – глаз не спускает с тесовой ограды, с каменных стен просторной сакли, со старой башни с узким оконцем и широкого, поросшего травою двора. Вдруг отворилась маленькая дверь, и вышли из башни две старухи, две прислужницы и хранительницы прекрасной княжны. Вышли они и говорят между собой. Одна спрашивает:
– А что, опять старый хрыч жениху отказал?
