Смутился Нор. Знал он, как и все, что по велениям Всемогущего Тха с джинна-падишаха лишь тогда спадут оковы, когда земля и твари станут бесплодны, а между людьми окончательно водворится вражда и брат восстанет на брата. Боялся джигит гнева пленного духа, но не хотел солгать. Мысленно призвал он на себя благословение Великого и смело отвечал:
– Да, великий дух! Благодарение Зиждителю, еще земля родит плоды, и семейное счастье не везде нарушилось…
Едва он выговорил эту истину, так тряхнул цепями джинн, что земля задрожала и в недрах ее пронесся гул от страшного стона его. Заплакал пленный дух, и слезы его разлились потоками. Они были так горячи, что вековые снега таяли под ними и расседались в трещины, по которым, бурля и дымясь, жгучие слезы Джинна понеслись к подножью Эльбруса, чтобы увеличить еще более воды тех бурных потоков, которые, неистово прорывая землю и скалы, вырываются из-подо льдов в горные ущелья.
Ардулай-Нор, оглушенный и бесчувственный, был подхвачен потоком слез грозного Падишаха и потерял сознание… Но недаром призвал он на себя благословение Всевышнего: невидимые силы поддержали молодого воина и охранили во льдах, в водах и в недрах земных.
Очнулся Ардулай-Нор в глубоком ущелье реки Малки, где бродил еще накануне вечером вокруг да около жулата Татартуп, желая страстно и не осмеливаясь выбрать булатный клинок из множества ножей и кинжалов, принесенных в дар джинну-падишаху. Теперь джигит смело вскочил на ноги, протер глаза и вошел в высокую башню. Странное дело! Он помнил прекрасно свое восхождение на Эльбрус, разговор с грозным духом; помнил, как упал и был захвачен клокочущим потоком слез джинна, – а между тем остался цел и невредим и чувствовал себя превосходно, как человек, прекрасно отдохнувший за ночь.
Теперь светало. Сизые пары поднимались с кипучей речки, а предутренний ветерок гнал их вниз по ущелью, разрывая в клочья по кустарникам и зеленым склонам. Восток алел. Гряды золотистых облачков в небе таяли, сторонясь перед восходом солнца, светозарного друга природы. Когда Ардулай-Нор вышел из жулата с тонким лезвием закаленной стали в руках, светило дня ярко блеснуло на избранном им кинжале и бросило блик на счастливое, горделиво улыбавшееся лицо влюбленного юноши.
Чрез несколько дней князь Девлет-Магома шумно и пышно отпраздновал свадьбу дочери своей Зейнаб-Астары со славным джигитом Ардулай-Нором. Много было истрачено золота, бузы и мёду на этой свадьбе; еще больше – пороху на молодецкую перестрелку поезжан [35]. Синий дым выстрелов долго еще носился над аулом, серебрясь в ярких лучах месяца, когда щедро одаренные подруги решились сдать тароватому дружке жениха его прекрасную невесту.
– Смотри, – сказал добродушно Девлет-Магома своему зятю, – когда будешь резать шнуровку пша-кафтана кинжалом грозного старца – не порань им груди молодой жены. Такая неловкость была бы дурным предзнаменованием для будущего вашего счастья.
Ардулай-Нор только улыбнулся. Он был уверен в своей ловкости.
А верхушка Эльбруса так ярко сияла в эту ночь, будто сам джинн-падишах хотел показать, что радуется счастью новобрачных.
Бог не есть Бог мертвых, – но живых!
Светлое Христово Воскресенье в том году, как и в нынешнем, было раннее. В северных наших губерниях еще лежали глубокие снега, да и в средней полосе России, хоть и обнажились поля и днем солнышко, пригревая, кое-где уже вызывало из сочной земли богатства, прикопленные ею за зиму под пушистыми белоснежными покровами, однако пасхальная ночь была студеная. Последний осколочек луны светил в морозном туманном кругу со светлого неба, по которому мерцали нечастые, но блестящие звезды. На пригорке, отовсюду видная, окруженная рощами, деревушками, полями, по которым стлались волокна серебристых испарений, ярко сияла приходская деревянная церковь.
Туда часа уже три народ валил со всех окрестностей; теперь не только паперть, но и весь погост светился огоньками, зажженными бабами-хозяйками, которые сторожили свои куличи и крашеные яйца в ожидании молебна и выхода батюшки со святой водой. За оградой бабам, по близости церкви, теперь уж не так было холодно; а давеча, как шли они, таща и пасхи на освящение, и своих детишек – кого за руки, а кого и на руках в сладком сне, – многие перемерзли. Кое-где еще, в овражках да в тени лесных опушек, белели застрявшие полосы снега; под сапогами, случалось, и ледок подскрипывал, а тут еще и ветер, да такой-то порою лютый, что до самых костей прохватывал, щеки и носы молодицам да малым ребятам докрасна нащипал…
