Я не любил ее так, как вообразил Наставник, просто потому что ничего не знал о любви мужчины к женщине. Сколько лет мне было, когда Кристина умерла? Десять, одиннадцать? Уже и не вспомнить… Романтического интереса у меня не было вообще ни к кому, я еле двигался, лишившись значительной части костей, я умирал – и не хотел умирать! Я нуждался не в хихикающей девочке, которой я подарю цветочек. Я нуждался в божестве, которое сотворит чудо.
Кристина таким божеством и стала… Не то чтобы у нее был выбор. Тогда казалось, что роль спасительницы и заступницы дается ей легко, ведь она такая взрослая! Теперь-то я понимаю, что она и сама была девчонкой, просто старше нас всех. И мне даже сейчас сложно представить тот ужас, который она переживала, когда изображала перед нами уверенность и беззаботность. Она ведь была в состоянии понять, что нас ждет…
Так что я не слушаю тот бред, который Наставник вкладывает в ее уста. Я просто ею любуюсь. Последний раз? Может быть. И тем важнее мне насмотреться, запомнить ее, хранить в себе, чтобы не стать тем, кем меня все считают.
Странно… Когда описывают ангельскую внешность, всегда вытряхивают из закромов фантазии золотые кудряшки, голубые глазки, пухлые щечки… Как приучили, так и воображают. Но для меня все эти пупсы – так, мишень в тире. У Кристины была внешность ангела – того, о котором говорят без иронии. Тонкие черты, бледная кожа, огромные, бездонные темные глаза, казавшиеся черными в вечном полумраке нашей клетки, длинные темные волосы…
Я вспомнил, где раньше видел странное платье, в которое она одета сейчас. В музеях – на иконах. Лики с древних картин в моем сознании переплетались с образом печального ангела, навеки сросшимся с Кристиной. Маленькая пятнадцатилетняя Мадонна… Такая хрупкая и одновременно сильная, способная заслонить собой нас всех, стать для нас утешением, символом того, ради чего мы, еще ничего не понимающие, не сдавались и оставались людьми, а не набором органов.
Ей этого, конечно, не простили. Иногда ее уводили, возвращали через несколько часов окровавленной и заплаканной, но она все равно улыбалась нам. А однажды увели навсегда, потому что поняли: сломать ее они не смогут, но смогут уничтожить. Больше я Кристину не видел, но слышал еще долго, так долго, что это показалось вечностью… В ту пору финал ее пути стал для меня тишиной после криков, больше я ничего не узнал. Лишь намного позже я выяснил, что для захоронения полиции удалось собрать только двадцать процентов ее тела.
– Почему ты меня покинул? – шепчет призрак.
Настоящая Кристина ни о чем не просила – ни меня, ни всех нас в той комнате. Она не звала Пашу, потому что Паша был бесполезным ничтожеством. А до Гюрзы оставалось больше двадцати лет.
Впрочем, думаю, даже тем последним криком Кристина помогла мне. Что стало с остальными, освобожденными из плена? Тоже проснувшимися в неожиданной тишине, чистоте, в окружении запаха полыни? Сколько из них выжило? Сколько захлебнулось в безумии прошлого? Никогда не интересовался этим. Я с первых минут знал, куда должен идти и кем стать, чтобы все было не напрасным.
Однажды я услышал, что дьявол рождается из крови замученного ангела. Скорее всего, это правда.
Сейчас она плачет, упрекая меня за что-то, чего я не делал и сделать не мог… Я толком не слушаю. Я протягиваю к ней руку, зная, что не смогу коснуться ее, и все равно зачем-то пытаясь. Я говорю с иллюзией, которая меня не слышит.
– Не плачь… Ты даже не представляешь, как им за тебя отомстят.
Кристина исчезает из-за моего прикосновения, развеивается в ряби, похожей на ту, которую ветер порождает на волнах. Что ж, мне тоже пора…
Шоу начинается.
Я прикусываю язык – сильно, до крови. Идеально рассчитанная доза нейростимулятора, скрытая в искусственном зубе, летит в кровоток, при таком введении до мозга она дойдет достаточно быстро. Меньше минуты – и тот бардак, который принес в мое сознание наркогипноз, исчезнет сам собой и не повторится, пока действует препарат.
Все происходит точно по моему расчету, но так и должно быть: нейростимулятор универсальный, он не раз мне помогал. Я прихожу в себя и обнаруживаю, что привязан эластичными лентами к металлическому стулу. Даже не наручники… Почти унизительно.
Мы находимся в небольшом, но ярко освещенном кабинете. «Мы» – это я, сидящий в кресле напротив меня крупный одутловатый старик и два охранника у двери. Интересно, почему те, кому нравится называть себя божеством, не пытаются хотя бы внешне соответствовать? Но не настолько интересно, чтобы спрашивать об этом.
Юд Коблер понимает, что я очнулся – я вижу это по его растерянному взгляду, по ужасу, расползающемуся по лицу. Он явно хочет предупредить своих сонных телохранителей, что беда пришла, откуда не ждали. Сами они не сообразят – они привыкли к тому, что Наставник всемогущ.
