Максим и Фёдор полностью

И народ любил Сашу, любил и понимал. Понимал и тогда, когда отряд взрывал водонапорные башни и рушил мосты, и тогда, когда Александр, плача от жалости, расстрелял десяток баб, собирающих на поле картошку.

«Землю собой украсил, как цветами», – говорили об Александре по деревням. Носили ему молоко, творог – все знали, что, взяв с боем сельпо, Саша не реквизировал пищевые продукты, а без жалости сжигал; если кого заставал на экспроприации – расстреливал лично. И дисциплина была в отряде жесткая – никаких разговорчиков, песен. Бойцы, сжав зубы, вытерпели даже объявленный Александром сухой закон. Все подчинено одной цели, одной программе:

1. Убей.

2. Лучше всего неповинного.

3. Мучайся потом.

4. Земля содрогнется.

5. Совесть народная проснется.

6. Еще неизвестно, но что-то будет.

И девиз был в отряде прост: сегодня ты живой, а завтра тебя нету.

Троих самых отчаянных бойцов – Сеню Грибного Колотырника, Пантюху Мокрого и Томилина – Саша назначил взводными и доверил совершать самостоятельные рейды по области.

Сеня Грибной Колотырник, жестоко страдающий без спиртного хронический алкоголик, делал все, чтобы оправдать высокое доверие. По призванию Сеня был народным мстителем экстра-класса – такого класса, что затряслись бы от него в ужасе Тарас Бульба и Малахия Уолд, и шарахнулись бы куда глаза глядят, и спрятали голову под мышку. Такого калибра был Сеня мститель, что всему человечеству мог, не сморгнув, плюнуть в рожу; положить (как Мрамалад бомбу) земной шар на одну ладонь и другой прихлопнуть.

Грибным Колотырником ласково называли его бойцы за то, что он часто срывал дурное от воздержания настроение на грибниках. Порыщет, порыщет по лесу и наткнется на грибника.

– Ну-ка, ну-ка, подойди сюда, грибничок!

– А что вам, собственно, нужно, товарищ?

– Ты не ершись, а отвечай: собирал грибы?

– Да, собирал.

– А ты их сеял, сажал?

– Позвольте пройти, товарищ!

– Вот то-то, грибничок: собираешь то, что не сажал, и жнешь то, что не сеял. И потому не позволю я тебе никуда больше пройти.

И застучит грибнику Сеня морду до смерти. Сегодня ты живой, а завтра тебя нету.

– Слушай, это что же такое показывают? – с тревогой спросил Иван у Валеры.

– Как чего? Про партизан. А может, про революцию.

– Какие партизаны, балда? Ты видел, как они «жигуленки» взрывают, «икарусы»?

– Да что ты, Иван, обычный фильм про войну. А может, про партизан.

– Ну, дурак ты, Валера, совсем у тебя чердак съехал от браги! Не могут такого показывать, понял? Не могут! Может, правда, научная фантастика? Да нет, не похоже…

Валера равнодушно смотрел на экран. Иван вскочил и в тревоге заходил по комнате, не отрывая глаз от телевизора.

Пантюха Мокрый уже третий час лежал в лопухах и вел наблюдение за большим селом Косицким. Иногда он вскидывал руку, будто желая ударить рой синих жирных мух, летающих вокруг, ползающих по траве, по лопухам, по потному лицу Пантюхи. Солнце перевалило за полдень, жара усиливалась. Пантюха утирал налипшую на лицо травяную труху и мошек, зорко вглядываясь в малоподвижное от зноя село.

Прямо перед глазами Пантюхи желтые одуванчики на фоне черной тени сарая гордо клонились в теплоте, как прекрасные женщины Вермеера; дальше несколько баб пололи серое болотище. В самом селе электрик влезал то на один, то на другой столб и трогал электричество.

Пантюха несколько раз поднимал было обрез, чтобы снять электрика со столба, но обрез был враль – с трех выстрелов только одного и забирал, а обнаруживать себя раньше времени и даром Пантюха не хотел.

Оцепенение нашло на них, веки смыкались. Незаметно из отвратительного звона мух выделился разноголосый, рокочущий рев. Пантюха вздрогнул, приподнялся из лопухов и взглянул на залитую солнцем дорогу: из леса к селу ползла разноцветная лента какой-то толпы.

Это была банда некогда известного художника, а ныне бандита Витьки Тихомирова.

Дюжие, вполпьяна для куражу молодцы сшибали шашками репейник, гарцуя на лоснящихся конях, в дрожащем от зноя воздухе колыхались знамена и хоругви кисти Витьки Тихомирова, изображающие самого Витьку Тихомирова, насупленного Нестора Махно, Бакунина, князя Кропоткина с топором в руке, Че Гевару, Джека-потрошителя, Бонни и Клайда и многих других, – только Саши Жегулева не было на этих хоругвях, о чем уже и раньше знал Пантюха.

Бойцы у Витьки были самых разных мастей – больше всего, конечно, было румяных, усатых, с пьяными красными рожами, поющих «Ударили Сеню кастетом», но была, например, группа молодчиков в черных рубашках, горланящих «Джовенеззу» (а кое-кто из них осторожно мычал «Хорста Весселя»), поодаль ехали с усталыми грустными лицами ребята в конфедератках, поющие «Красные маки под Монте-Кассино». С ненавистью глядели они на чернорубашечников, а на них самих свирепо поглядывали самоварные рожи бандитов с самодельными Георгиевскими крестами.