Максим и Фёдор полностью

Все враз затаили дыхание. Витька, чуть улыбаясь, туманно смотрел на Пантюху. Кровушкой запахло на солнечной площади села. Явная обидка вышла атаману: ведь дело в том, что женщин-то Витька принципиально никогда не кокал – жалел; убогих жалел, и фригидных, и тех, которые совсем не давали, все равно жалел. Тетю Машу из сельпо покрошили двое подгулявших чернорубашечников, за что Витька их потом самолично шлепнул, а с ними заодно еще пяток АКовцев; ведь скор был Тихомиров в таких случаях, и девиз его был еще проще, чем у Саши: сначала действуй, а потом разберись.

Пантюха мигом сообразил все это, когда ласковая рука Витькиного ординарца Пароконного вынула у него из-под пиджака обрез, а другая рука нежно взялась за плечо. Пантюха понял, что сегодня он живой, а завтра его не будет.

Бабы заранее заголосили, ведь всех Сашкиных бойцов жалели, а Пантюху любили как родного.

Витька поднял руку, переждал, когда все замолкнут, негромко осведомился:

– Буддист?

Бабы снова заголосили, услышав такой жуткий вопрос. Однако ошибка была слишком очевидна – на буддиста Пантюха явно не тянул.

– Шпион, толстовец, мент, Дэвид Боуи? – выдал Тихомиров сразу обойму предположений, от каждого из которых разило могилой.

– На толстовца похож… – услужливо закивал гнойный анархист, зная, что одного из роковых определений Пантюхе не миновать.

– Ну а раз толстовец, так и рубай его, хлопчики! – не повышая голоса, бросил Витька Тихомиров через плечо и тронул коня.

Заулюлюкали, засвистели, блеснули в пыльном воздухе веселые шашки, глянцевитые лошадиные крупы, и жирные загривки бойцов заслонили от стонущих баб хрипло матерящегося Пантюху Мокрого.

Да, сегодня ты живой – а завтра тебя нету.

Одновременно с Пантюхой Мокрым не стало и Сени Грибного Колотырника. Причем обидно, нелепо: Сеня, не в силах обойтись без алкоголя, стал помногу есть ядовитые грибы и вскоре, так и не придя в сознание, умер.

Узнав о гибели Пантюхи, Саша весь отряд бросил в жестокий бой с Витькой Тихомировым и почти победил разжиревших на краденом сале бандитов (которых теперь в народе прямо уже и считали за бандитов), но пешим жегулевцам не взять было Витьку в кольцо, и он ушел зализывать раны под Новгород. Но и Саша недосчитался многих лучших бойцов. А некоторые предали народное дело и ушли за Тихомировым, к его бабам и дармовой выпивке.

Мало осталось верных, но железным строем сплотились они.

Близилась осень; Саша понимал, что зиму в лесу перекантоваться не удастся. Придется возвращаться в город, к семье, к постылой работе в конторе, и поэтому отряд торопливо боролся день и ночь: вчистую вырезали геологическую партию и зарыли скважины, которые геологи успели пробурить, взорвали все рейсовые автобусы в области, пустили под откос десяток поездов дальнего следования. Удалось даже сбить несколько низколетящих самолетов, кукурузников, опыляющих поля.

Однажды зябкой сентябрьской ночью Саша и Томилин бесшумно сняли сторожа детсадовской дачи, тихо подперли двери колышком и принялись осторожно забивать окна. Саша придерживал доску, а Томилин обернутым в вату молотком прихватывал ее гвоздочком.

Только к утру, когда небо посветлело, были заколочены все окна большого деревянного строения.

Томилин приник к щели и долго слушал: все было тихо, все спали.

– Давай, Сашок, – шепнул он и стал отвинчивать крышку канистры с керосином.

Саша взял в руки канистру, чуть наклонил ее, но вдруг задумался и с тоской поглядел на небо. Слезы замерцали в его глазах под светом тускнеющих на небосводе звезд. Он сел на крыльцо и крепко сжал голову руками. Томилин осторожно, бережно положил ему руку на плечо:

– Тяжело тебе, Саша?

Саша, не отвечая, сглотнул слезы и кивнул.

– Тяжело, Саша, ох, тяжело… – с глубоким вздохом сказал Томилин. – И мне тяжело. А кому сейчас легко-то? Подлецу одному легко! Ничего, Сашок, все упромыслим… Без изъяну поворот не сделаешь такой крутой и гораздый в совести людей! Наше время – это молотьба чего-то такого… мути какой-то. Должен ведь кто-то ее перелопатить!

Саша сдавленно застонал.

– Саша, Сашок, – зарыдал Томилин, – тебе бы у грамоты сидеть, умильный ты да светлый!

Голос Томилина зазвенел – и сколько же неисплаканной силушки народной было в нем!

– Да, Томилин, да… ох, тошно мне! – задушевно сказал Александр, рванул воротник. – Но зачем, зачем, Томилин?

– Зачем? – вскричал Томилин. – Зачем? А затем, что упадет кровушка в мать сыру землицу и вырастут цветы совести народной! Саша, Сашок! Ты знаешь… кто? Ты, говорю, знаешь для меня кто? Ты для меня все горюшко, болюшко и силушка людская, вот кто! Саша, не молчи! Хочешь, землю есть буду?!

И Томилин, припав к мокрой от росы земле, стал хватать дрожащими губами землю.

Александр задумчиво ухватил тонкими пальцами комок затоптанной черной земли и поглядел на нее заплаканными глазами.

– Вот она… землица… – дрогнувшим голосом сказал он.

Томилин, шмыгая носом и всхлипывая, взял в руки канистру с керосином и…

Иван, выйдя из оцепенения, дернулся и прохрипел:

– Переключай…

Валера удивленно посмотрел на него:

– Тебе что, не нравится? Зашибанское кино.