Максим и Фёдор полностью

Не было у Витьки в отряде только толстовцев, ментов не было, шпионов всяких; но особенно Витька не любил буддистов. Три раза брал Тихомир приступом город Нирваново-Вознесенск, гнездо и рассадник буддистской заразы, и вырезал всех буддистов вчистую. И три раза город отстраивался, наезжали на ласковых баб-ткачих мужики (буддисты, как утверждал Витька), и снова вел Тихомиров свой отряд раскурочивать Нирваново-Вознесенск, третий раз за одно лето.

За бойцами ехала пропасть накрашенного бабья на телегах и десятки подвод обоза – с семенным зерном, бочковой свининой, ящиками с самогоном, шампанским и водкою «Золотое кольцо», штуками тканей и югославских обоев, запчастями автомобилей, мебелью, посудой, стереоаппаратурой.

Особо держалась подвода менее ширпотребных товаров – предметов обихода лично Тихомирова: краски, гипсовые статуи, портрет батьки Махно на велосипеде, реквизированная в краеведческом музее картина «а-ля рюс» американского, видимо, художника Э. Кэбпэкоба (подписанная латинскими буквами: «А. Саврасов»).

Банда подъехала к селу. Витька махнул рукой – отдельные голоса замолкли, и после нескольких секунд молчания гнусный голос запевалы заныл где-то посреди колонны:

И сытые, распираемые удалью бандиты брызнули, как гнилой апельсин, не дожидаясь конца куплета, припев (впрочем, из совсем другой песни):

Банда въехала в село. Девки высыпали на площадь перед почтой и, раззявя рты, любовались на сытые морды бойцов. Какой-то старик на костылях притащил каравай хлеба с полотенцем и, утирая слезы, подал Тихомирову.

И Пантюхе Мокрому так обидно было глядеть на эту зажиточную вольницу, что он вскочил и, не отряхнувшись, побежал через огороды в село. Он выбежал на площадь, матерясь, растолкал баб и вплотную подошел к Тихомирову.

– Харю разворочу! – задыхаясь, крикнул он.

Все смолкло. Старик с караваем перестал плакать и попятился за баб.

Витька важно поправил папаху и, кашлянув, разгладил усы.

– Утрись ты своими папахами! – крикнул Пантюха. – Банты еще анархистские нацепи, бандит!

Витька Тихомиров отклонил голову назад и поднял одну бровь гораздо выше другой. Тотчас к нему, спешившись, подбежал бледный, гнилой юноша в ленноновских очках.

– Пантюха Мокрый, из жегулевских, – шепнул юноша Витьке.

Витька кашлянул, поправил пулеметные ленты на груди и важно, как ласковый барин холопу, сказал:

– Что же ты меня ругаешь, дружок? Чем же я хуже твоего Сашки?

Пантюха заскрипел зубами и сжал кулаки:

– Сашка светлый, свету дите! Сашка – положительное имя стало, мы с ним совесть народную упромыслим. А ты за нами вылез, как вошь на гребень! Ишь, «чем я хуже»! Ты бандит и вор, вон ряху-то наел на грабленых сельпо, а мы в отряде по три дня не жрамши!

– Как же нам не экспроприировать? – вмешался в разговор бледный юноша-анархист. – Ведь мы так же, как и Жегулев, выступаем с прикладной инициативой ультрапарадоксальной фазы тотального отказа!

Девки в толпе прыснули смехом.

– А?! «Астрал-ментал», с-сука! – с лютой злостью сказал Пантюха, глядя на анархиста. – Эх, вот на кого патрон бы стратить! Слыхал я про тебя, гнида, да руки не доходили.

– Скажите, Пантелей, у вас есть определенная политическая программа? – спросил юноша, ко многому привычный.

– Сколько ни есть, вся наша!

– Но вы могли бы сформулировать?

– Коли я кому сформулирую, дык он не встанет, а программа наша проста: сегодня ты живой, а завтра тебя нету. Ты, дурак, думаешь, мы крамольничаем? – продолжал Пантюха, обращаясь к Витьке. – Мы не крамольничаем, мы горюшко народное невосплакучее слезами омываем, для народа радеем! А ты уркаган, тебя в тюрьму надоть! Водку пьешь! – с обидой вскричал Пантюха напоследок.

Все промолчали.

– Уймись ты, дурачина, сейчас тебе Витька «встань, хряк» устроит! – крикнула из толпы какая-то баба в мухояровой душегрейке.

Пантюха, усмехнувшись, сплюнул, и даже не сплюнул, а как-то особенно презрительно уронил слюну с языка.

Все снова, восторгнувшись, помолчали.

– Сашка-то твой, небось, побольше моего народу перекокошил! – произнес Витька, подумав.

– Саша наш кокнет одного, дык потом час мучится. Десять кокнет – десять часов мучится, плачет! А ты… шпионов все ловишь! В Ожогином Волочке и было-то сорок дворов, а ты там сто шпионов настрелял! Хоть Машка, из сельпо продавщица, – какая она тебе шпионка, если и по выходным нам косорыловку давала?