Однако мистер Дэшвуд отказывался брать рассказы, не имевшие вызывающего трепет сюжета, и, поскольку трепет не мог быть вызван ничем иным, кроме как терзанием читательских душ, сочинительнице для этой цели понадобилось обшаривать историю и разного рода романы, землю и море, науку и искусство, полицейские протоколы и дома для умалишенных. Джо вскоре обнаружила, что ее девический опыт позволил ей лишь мельком увидеть немногие проявления трагедий, скрывающихся под поверхностью общественной жизни, так что, рассудив об этом с деловой точки зрения, она взялась пополнять недостаток сведений со свойственной ей энергией. Стремясь найти достойный материал и упорствуя в том, чтобы сюжеты были оригинальными, пусть даже и не вполне мастерски разработанными, она обшаривала газеты в поисках несчастных случаев, происшествий и преступлений. Она вызывала подозрения библиотекарей, прося книги о ядах. Она изучала лица прохожих и характеры людей – хороших, дурных и заурядных, – тех, что ее окружали. Она ворошила прах давно прошедших времен, разыскивая факты столь древние, что они казались новыми, и познавала глупость, греховность и несчастье настолько глубоко, насколько позволяли ей ее ограниченные возможности. Джо полагала, что успешно продвигается вперед, тогда как – не сознавая того – начинала осквернять самые женственные свойства женской натуры. Она попала в дурное общество, и, хотя оно было воображаемым, его влияние не могло не сказаться на ней, ведь ее душа и ее воображение питались опасным и несытным кормом, и последние цветы ее юности опадали из-за ее преждевременного знакомства с темными сторонами жизни, а оно в свое время все равно приходит к каждому из нас.
Она уже начинала скорее ощущать, чем осознавать это, поскольку, постоянно описывая страсти и чувства других людей, стала изучать свои собственные и размышлять о них, – нездоровое развлечение, которым здоровые молодые умы по доброй воле не увлекаются. Дурной поступок всегда несет с собою свое собственное наказание, и Джо его получила как раз тогда, когда более всего в нем нуждалась.
Я не знаю, помогло ли ей пристальное чтение Шекспира вникать в характеры, или врожденный инстинкт женщины наделил ее пониманием того, что честно, сильно и смело, но, одаряя своих воображаемых героев всеми земными совершенствами, Джо открыла для себя живого героя, который заинтересовал ее, несмотря на многие чисто человеческие недостатки. Мистер Баэр в одной из их бесед посоветовал ей присматриваться к простым, настоящим и прекрасным натурам, изучать их характеры, где бы она с ними ни встретилась, ибо это – самая лучшая подготовка для писателя. Джо поймала его на слове, хладнокровно обратила свой взор на профессора и принялась изучать его – занятие, каковое очень удивило бы его, так как этот достойный человек был весьма скромного о себе мнения.
Почему он всем нравится? – вот что озадачило Джо с самого начала. Он не был ни богат, ни велик, ни молод, ни красив, ни в каком отношении не мог быть назван обаятельным, представительным или блистательным, и тем не менее он был столь же привлекателен, как праздничный костер: людей, казалось, тянуло собраться вокруг него, словно у горящего камелька. Профессор был беден, но каким-то образом у него всегда находилось, что дать другим; чужак, он становился другом всем и каждому; уже далеко не юноша, он умел радоваться жизни, как мальчишка; он не был красив, он был странен, но лицо его многим казалось прекрасным, а странности ему прощались – ради того, каким он был. Джо часто наблюдала за ним, пытаясь открыть источник очарования, и в конце концов решила, что дело в его благожелательности, творившей чудеса. Если у него случалось какое-либо огорчение, «оно сидело, засунув голову под крыло», а сам он оборачивался к людям только своею солнечной стороной. У него на лбу было несколько морщин, но Время обошлось с ним довольно милостиво, памятуя, как он добр к окружающим. Симпатичные округлые складочки у рта служили напоминанием о множестве дружеских слов и о частом веселом смехе, взгляд его никогда не бывал холодным или жестким, а большая его рука отличалась теплым и крепким пожатием, еще более выразительным, чем слова.
Даже его одежда, казалось, старалась выказать гостеприимную натуру ее носящего. Она выглядела так, будто ей быть на нем легко и удобно, будто ей самой нравится быть удобной ему. Его объемистый жилет наводил на мысли о большом сердце, что под ним бьется. Порыжевший пиджак говорил об общительности его владельца, а обвисшие карманы брюк ясно указывали, что детские ручонки часто влезали туда пустыми, а вылезали полными. Даже его башмаки выглядели доброжелательно, а воротнички никогда не отличались поскрипывающей крахмальной жесткостью, как у других мужчин.
– Вот оно! – сказала себе Джо, когда в конце концов сделала открытие, что подлинное доброжелательство по отношению к собрату-человеку может украсить и возвеличить даже полноватого учителя немецкого языка, который торопливо ест, сам штопает себе носки и к тому же обременен неблагозвучной фамилией Баэр.
