Джо высоко ценила доброту, однако испытывала и чисто женское преклонение перед интеллектом, так что ее небольшое открытие, касавшееся профессора, значительно улучшило ее отношение к нему.
Он никогда не говорил о себе, так что никто не знал, что в своем родном городе он был человеком весьма известным и пользовался большим почетом за присущую ему ученость, прямоту и честность. Не знали об этом до тех пор, пока навестить его не приехал один из его соотечественников. Тот тоже не говорил о себе, а в беседе с мисс Нортон сделал известным сей приятный факт. От нее-то Джо все и узнала, и это понравилось ей еще больше именно потому, что сам мистер Баэр об этом никогда не упоминал. Она чувствовала гордость за него, зная, что он был почитаемым профессором в Берлине, хотя в Америке стал всего лишь учителем иностранного языка, и это новое открытие придало его обыденной, занятой нелегкой работой жизни острый и облагораживающий привкус романтики. Еще один, более ценимый ею, чем интеллект, дар был показан ей с совершенно неожиданной стороны. Мисс Нортон была вхожа в самый высший круг хорошего общества, но Джо никогда не имела бы возможности сей круг увидеть, если бы не ее новая приятельница. Одинокую женщину заинтересовала честолюбивая девушка, и она доброжелательно оказывала множество услуг подобного рода и Джо, и профессору. В один прекрасный вечер она взяла их с собой на закрытый симпозиум, проводимый в честь нескольких знаменитостей[200].
Джо шла туда, готовая склониться в обожании пред могущественными творцами, которым она с юношеским энтузиазмом издали поклонялась. Однако ее преклонение перед гениальностью получило в тот вечер жестокий удар, и понадобилось некоторое время, чтобы она оправилась от потрясшего ее открытия: великие создания оказались всего-навсего лишь мужчинами и женщинами.
Представьте себе ее смятение, когда, украдкой бросив взгляд робкого обожания на поэта, чьи строки заставляли предполагать в авторе эфирное создание, питающееся лишь «святым духом, огнем и росой[201]», она увидела его поглощающим ужин со всем пылом страсти, заливающей багрянцем его интеллектуальную физиономию. Отвернувшись от него, словно от поверженного кумира, она совершила еще и другие открытия, которые быстро развеяли ее романтические иллюзии. Великий писатель постоянно фланировал меж двумя большими графинами, знаменитое божество открыто флиртовало с одной из двух мадам де Сталь[202] наших дней, бросавшей убийственные взгляды на вторую Коринну[203], которая добродушно-сатирически отзывалась о ней теперь, после того как ловко одержала над нею верх в усилиях завладеть вниманием глубокомысленного философа, тогда как тот с джонсоновским наслаждением упивался чаем[204] и, казалось, задремывал, поскольку словоохотливость дамы не давала ему возможности отвечать. Светочи науки, позабыв о своих моллюсках и ледниковых периодах, обменивались сплетнями о представителях искусств, в то же время с профессиональным рвением посвящая свое внимание устрицам и мороженому; юный музыкант, завораживавший весь город подобно еще одному Орфею, рассуждал о лошадях, а благородный представитель британской аристократии, при сем присутствовавший, оказался самым ординарным человеком в этом собрании.
Вечер еще и наполовину не закончился, а Джо уже чувствовала себя столь беспредельно разочарованной, что уселась в дальнем углу, пытаясь восстановить душевное равновесие. Вскоре к ней присоединился мистер Баэр, тоже оказавшийся как бы не совсем в своей стихии. И тут как раз несколько философов – каждый усевшись на своего конька – приблизились неторопливо иноходью, чтобы устроить интеллектуальное состязание в укромном месте. Их беседа была на бесчисленные мили вне пределов понимания Джо, но она наслаждалась ею, хотя Кант и Гегель оказались богами, ей незнакомыми, а Субъективное и Объективное – терминами, смысл которых ей был неизвестен, и единственной вещью, «извлеченной из глубин ее подсознания», стала страшная головная боль, когда это все закончилось.
Постепенно ей становилось все яснее, что привычный мир был разобран на части и снова собран на новых и, как утверждали говорившие, на гораздо лучших принципах, чем прежде, что религия должна быть справедливо и обоснованно отправлена в небытие, а единственным Богом должен стать интеллект.
