«Да, вот самое подходящее место для такой пожароопасной чепухи. Пожалуй, лучше мне самой дом спалить дотла, чем позволить другим людям гибнуть, взрываясь от пороха, которым я даю им поиграть», – думала Джо, глядя, как уносится в трубу «Демон Юры»[208] – легкий черный пепел с огненными искрами глаз.
Но когда от ее трехмесячных трудов не осталось ничего, кроме кучи пепла в камине и кошелька с деньгами на коленях, она, сидя на полу, всерьез задумалась над вопросом, что же ей теперь делать с тем, что она заработала?
– Я думаю, что пока еще не успела принести слишком много вреда, так что могу эти деньги оставить в уплату за потраченное время, – проговорила она после долгого раздумья. Затем чуть нетерпеливо добавила: – Мне почти жаль, что у меня есть какая-то совесть, – это так неудобно! Если бы мне было все равно, делаю я правильно или нет, и я не чувствовала бы себя так неловко, поступив неправильно, я бы процветала пышным цветом. Не могу не пожалеть, что наши мама и папа особенно заботились о таких вещах.
Ах, Джо! Вместо того чтобы сожалеть об этом, возблагодари Бога за то, что ваши «папа и мама» оказались столь заботливы, и от всего сердца пожалей тех, у кого нет таких хранителей, которые могли бы оградить их со всех сторон моральными устоями, что порою представляются нетерпеливой юности тюремными стенами, но оборачиваются прочным фундаментом для построения характера взрослой женщины.
Джо больше не писала сенсационных рассказов, решив, что такие деньги недостаточны для того, чтобы оплатить «сенсации», выпавшие на ее долю. Однако, впав в другую крайность, как бывает свойственно людям ее склада, она пошла по пути миссис Шервуд, мисс Эджворт и Ханны Мор[209] и произвела на свет повествование, которое скорее можно было бы назвать эссе или проповедью, столь интенсивно нравственным было оно. С самого начала ее мучили сомнения на его счет, потому что ее живое воображение и девический романтизм страдали от чувства неловкости в одежде нового стиля, как она сама почувствовала бы себя в маскараде, обрядившись в жесткий и неуклюжий костюм прошлого века. Джо разослала эту дидактическую жемчужину в несколько издательств, но рассказ не нашел для нее покупателя, и Джо была склонна согласиться с мистером Дэшвудом, что «нравственность нынче плохо продается». Потом она попробовала написать рассказ для детей и могла бы легко им распорядиться, если бы не оказалась слишком корыстолюбивой и не пожелала на нем слишком сильно «нажиться». Единственным человеком, предложившим ей столько, чтобы можно было счесть это достаточной оплатой ее трудов, был достойный джентльмен, полагавший, что его миссия – обратить весь мир в свою особую веру. Но как бы сильно ни желала Джо писать для детей, она не могла согласиться описывать, как всех ее озорных мальчишек пожирают медведи или же как их вскидывают на рога бешеные быки из-за того, что они не посещают особую субботнюю школу, да к тому же рассказывать, как все послушные дети вознаграждаются любыми видами блаженства, от золоченых имбирных пряников до ангелов, сопровождающих их на пути в мир иной, куда они шествуют с псалмами или проповедями на шепелявящих устах. Так что ничего из этих ее попыток не вышло, и Джо заткнула пробкой свою чернильницу и промолвила в приступе весьма благотворного смирения:
– Я же ничего не знаю. Подожду, пока узнаю, тогда попытаюсь снова, а тем временем стану «мести грязь с улиц», раз не умею делать ничего получше, – это, по крайней мере, будет честно.
Такое решение доказало, что второе падение Джо вниз по бобовому стеблю принесло ей кое-какую пользу.
Пока происходили все эти внутренние революции, наружная жизнь Джо оставалась такой же полной забот и лишенной событий, как бывало обычно, а если она порой казалась слишком серьезной или грустной, никто не замечал этого, кроме профессора Баэра. Но он все замечал молча, и Джо вовсе не догадывалась, что он за нею наблюдает, желая увидеть, восприняла ли она его упрек и сделала ли полезный для себя вывод. Тем не менее она выдержала испытание, и он был удовлетворен, ибо, хотя они не обменялись о ее решении ни словом, он понимал, что писать она перестала. Мистер Баэр догадывался об этом не только потому, что указательный палец ее правой руки больше не был выпачкан чернилами, но и потому, что Джо стала проводить свои вечера внизу, а не у себя в комнате, он не встречал ее больше вблизи газетных издательств, а на его уроках она работала терпеливо, с адским упорством, что убедило его в ее стремлении занять свой ум чем-то полезным, пусть и не очень приятным.
Он во многом помогал ей, доказав тем самым, что он настоящий друг, и Джо была счастлива, ибо, тогда как ее перо лежало без дела, сама она не была праздной – она обучалась не только немецкому языку, закладывая фундамент для сенсационного рассказа о собственной жизни.
