– В Лондоне есть одно дело, за которым надо бы присмотреть. Я хотел, чтобы это сделал ты, но лучше мне заняться им самому, а здесь дела и так пойдут прекрасно под руководством Брука. Партнеры мои почти всё делают сами, я держусь лишь до того времени, пока ты не займешь мое место. Так что я могу уехать когда угодно.
– Но вы же терпеть не можете такие путешествия, сэр. Я не смею просить вас об этом – в вашем-то возрасте! – начал Лори, благодарный за предложенную дедом жертву, но предпочитавший поездку в одиночестве, если все же решился бы поехать.
Старый джентльмен прекрасно понимал это и именно этого вовсе не желал, ибо настроение, в котором он обнаружил своего внука, внушало ему, что опасно и потому не следует оставлять юношу на произвол судьбы. Так что, подавив естественное сожаление при мысли о покидаемом домашнем уюте, он решительно заявил:
– Ну, видит Бог, я еще не слишком стар. Мне эта идея пришлась очень по душе. Путешествие пойдет мне на пользу, а мои старые кости вовсе не пострадают, потому что путешествовать в наши дни стало почти так же удобно, как сидеть дома в кресле.
Беспокойное движение Лори подсказало деду, что то ли кресло внука было не вполне удобным, то ли ему не понравился план. Это заставило старика поспешно добавить:
– Я не собираюсь стать тебе помехой или обузой. Я еду, так как полагаю, что тебе это было бы приятнее, чем оставить меня здесь. Я не намерен шататься вместе с тобой повсюду, ты будешь свободен ездить куда захочешь, пока я стану развлекаться по-своему. У меня есть друзья в Лондоне и Париже, которых я хотел бы навестить. Ты же тем временем можешь поехать в Италию, Германию, Швейцарию – куда захочешь, наслаждаться музыкой, картинами, пейзажами и приключениями, сколько твоей душе будет угодно.
Надо сказать, что в тот момент Лори чувствовал, что сердце его разбито вдребезги и весь мир – всего лишь печальная и дикая пустыня, но когда прозвучали некоторые слова, искусно вплетенные дедом в последнее предложение, разбитое сердце внука неожиданно встрепенулось, а в печальной и дикой пустыне появились один-два зеленеющих оазиса. Он вздохнул и сказал безжизненным тоном:
– Как скажете, сэр. Не важно, куда я поеду или что буду делать.
– Но это важно мне, мой мальчик, помни об этом. Я предоставляю тебе полную свободу, но убежден, что ты честно ею воспользуешься. Обещай мне это, Лори.
– Все, что пожелаете, сэр.
«Хорошо, – подумал старый джентльмен. – Сейчас тебе все равно, но придет время, и это обещание удержит тебя от всего дурного, или я очень ошибаюсь».
Человек весьма энергичный, мистер Лоренс ковал железо, пока оно горячо, и прежде, чем подавленный депрессией дух внука обрел силу воспротивиться, они уже были в пути.
В то время, что шли необходимые сборы, Лори вел себя, как обычно ведут себя молодые джентльмены в таких случаях. Он стал как бы никем, то раздражался, то грустил, то терял аппетит, был небрежен в одежде и много времени уделял бурной игре на фортепиано. Он избегал Джо, однако утешал себя тем, что с трагическим лицом смотрел на нее из своего окна, и это лицо преследовало ее в ночных кошмарах, а днем усиливало в ней и так тяжкое чувство вины. В отличие от некоторых страдальцев, Лори никогда не говорил о своей безответной страсти и не позволял никому, даже миссис Марч, произнести ни слова утешения или сочувствия. В каком-то смысле это было облегчением для его друзей, но недели до его отъезда оказались очень тревожными для окружающих, и все радовались, что «бедный дорогой мальчик уезжает, чтобы забыть о своей беде и вернуться домой счастливым». Разумеется, Лори мрачно улыбался в ответ на их заблуждение, но обходил его молчанием с печальным превосходством человека, который знает, что его верность, как и его любовь, неизменна.
Когда пришло время прощаться, Лори притворился веселым, чтобы скрыть те неуместные чувства, что стремились вырваться наружу. Веселость эта никого не обманула, но все они старались показать, что поверили в нее, – ради него, и ему удавалось держаться очень хорошо, пока миссис Марч не поцеловала его, с материнским сочувствием что-то ему прошептав. Тут, почувствовав, что выдержка быстро его покидает, он принялся поспешно обнимать всех подряд, не забыв и потрясенную Ханну, и со всех ног бросился вниз по лестнице. Минутой позже Джо последовала за ним – помахать ему рукой, если он обернется. Он обернулся, возвратился, обнял ее – она стояла на ступеньке выше его – и взглянул вверх, на нее с таким лицом, что его короткая мольба прозвучала и красноречиво, и трогательно:
– Ах, Джо, неужели не можете?
– Тедди, дорогой, как я хотела бы смочь!
