– Если смогу. Но, Бет, я еще не опускаю руки. Я намерена верить, что это твоя болезненная фантазия, и не позволять тебе думать, что она верна, – заявила Джо, стараясь говорить бодрым тоном.
Бет с минуту лежала, задумавшись, потом заговорила в своей обычной спокойной манере:
– Не знаю, как выразить то, что со мной происходит, да и не нужно мне пытаться это сделать ни для кого, кроме тебя, потому что я ни с кем не умею свободно говорить, лишь с тобой, с моей Джо. Я хочу сказать только, что у меня такое чувство, что я никогда не была предназначена для долгой жизни. Ведь я не такая, как вы все. Я никогда не строила планов насчет того, что буду делать, когда вырасту. Никогда не думала о замужестве, как все вы. Кажется, я никогда не могла представить себя никем иным, кроме как глупой маленькой Бет, семенящей по всему нашему дому и умеющей быть полезной только здесь, и больше нигде. Мне никогда не хотелось уехать из дома, и самое трудное сейчас для меня – это разлука со всеми вами. Я не боюсь, только мне кажется, что и на небе я стану тосковать по дому и о вас.
Джо не могла говорить, и несколько минут не раздавалось ни звука, кроме вздохов ветерка и плеска прибоя. Белокрылая чайка пролетела над ними, отблеск солнца сверкнул на ее серебристой грудке. Бет провожала ее взглядом, пока та не скрылась, но глаза ее были полны печали. Маленькая серая трясогузка прибежала вприпрыжку к ним через пляж, тихонько щебеча что-то про себя, как бы наслаждаясь солнцем и морем. Она подошла совсем близко к Бет, взглянула на нее дружелюбным глазком, уселась рядом на теплый камень и принялась причесывать свои влажные перышки, чувствуя себя совершенно как дома. Бет улыбнулась и тоже почувствовала, что у нее стало спокойнее на душе. Казалось, что крохотная птичка предлагает ей свою дружбу и напоминает, что мир прекрасен и им еще возможно наслаждаться.
– Какая милая пичужка! Смотри-ка, Джо, она совсем ручная! Мне щебетуньи нравятся больше, чем чайки. Они не такие дикие, не такие красивые, но кажутся такими радостными и доверчивыми маленькими созданиями. Я прошлым летом назвала их моими пичужками, а маменька сказала, что они похожи на меня – хлопотливые, в неяркой одежде, держатся поближе к своему берегу и всегда щебечут свою негромкую, безмятежную песенку. Ты – чайка, Джо, сильная и свободная, ты любишь и ветер, и бурю, ты улетаешь далеко в море и бываешь счастлива в одиночестве. Мег – голубка, а Эми словно жаворонок, о котором она пишет, взлетающий вверх, к облакам, но всегда слетающий вниз, в свое гнездышко. Милая наша девочка! Она так тщеславна, но сердце у нее доброе и нежное, и как бы высоко она ни взлетела, она всегда будет помнить о доме. Я надеюсь еще ее увидеть, но она, кажется, так далеко!
– Она возвращается этой весной, и я уверена, что ты будешь готова ее увидеть и насладиться встречей с нею. Я собираюсь добиться, чтобы ты снова была румяной и здоровой к этому времени, – начала Джо, почувствовав, что самой значительной переменой в Бет была перемена в ее манере говорить, потому что казалось, что для этого ей теперь не требовалось делать над собой усилие, она просто размышляла вслух в совершенно не свойственной застенчивой Бет манере.
– Джо, дорогая, не стоит больше надеяться. Это ведь ничему не поможет. Я в этом уверена. Мы не будем несчастными, мы станем наслаждаться тем, что мы вместе, пока мы ждем. У нас будут счастливые дни, потому что ведь я не очень страдаю, и я благодарна, что отлив идет легко, если ты мне помогаешь.
Джо склонилась к сестре и расцеловала ее спокойное лицо, и этими поцелуями посвятила себя всею душой и телом любимой Бет.
Джо оказалась права. Не было нужды в словах, когда они вернулись домой, ибо и отцу и матери стало вполне очевидно то, что они так боялись увидеть и от чего молили Небо их избавить. Уставшая от недолгого переезда, Бет сразу отправилась в постель, успев лишь сказать, как она рада снова быть дома, а когда Джо спустилась в гостиную, она поняла, что будет избавлена от трудной задачи открыть родителям секрет сестры. Отец их стоял, опершись лбом о каминную полку, и не обернулся, когда она вошла, а мама простерла к ней руки, словно моля о помощи, и Джо принялась утешать ее без единого слова.
