И это было все, кроме недолгого молчания. Потом Лори выпрямился, сказал: «Все в порядке. Не обращайте внимания» – и молча зашагал прочь. Ох, но ведь все не было в порядке, и Джо не могла не обращать внимания, потому что после ее твердого ответа, в тот миг, когда курчавая голова Лори прижалась к ее руке, она почувствовала себя так, точно заколола кинжалом самого дорогого друга, а когда он ушел, не обернувшись, поняла, что ее мальчик Лори больше никогда не придет.
Когда в том июне Джо возвратилась домой, она была поражена тем, как изменилась Бет. Никто дома не говорил об этом, казалось даже, что они этого не сознают, перемена наступала столь постепенно, что не могла испугать тех, кто видел Бет каждый день, но взгляд Джо, обостренный долгим отсутствием, увидел ее очень ясно, и страшная тяжесть легла на ее сердце, когда она всмотрелась в лицо сестры. Оно не стало бледнее, оно лишь чуть больше осунулось, чем было осенью, но выглядело странно прозрачным, будто все смертное в нем медленно вычищалось, сменяясь бессмертным сиянием, лучащимся сквозь хрупкую плоть с неописуемо трогательной красотой. Джо не только увидела, но и почувствовала это, однако в тот момент ничего не сказала, и вскоре первое впечатление утратило свою остроту, ибо Бет казалась счастливой, и ни у кого не являлось сомнений, что она чувствует себя лучше, так что за другими заботами Джо на время забыла о своем страхе.
Однако, когда уехал Лори и в доме снова воцарился мир, смутное беспокойство вернулось и стало преследовать Джо. Она призналась сестре в собственных прегрешениях и получила прощение, однако, когда она показала Бет свои накопления и предложила поездку в горы, та от всей души поблагодарила ее, но попросила не уезжать так далеко от дома. Новая поездка к морю гораздо лучше ей подойдет, а так как бабушку невозможно было уговорить покинуть малышей, Джо сама повезла Бет в тихое местечко, где та могла много времени проводить на открытом воздухе и позволять свежим морским ветеркам навевать легкий румянец на ее бледные щеки.
Место, где они жили, не было модным, но даже среди приятных тамошних жителей наши девицы почти не завели себе друзей, предпочитая просто жить друг для друга. Бет была слишком застенчива, чтобы получать удовольствие от малознакомого общества, а Джо оказалась слишком занята сестрой, чтобы интересоваться еще кем-то. Так они и стали буквально всем друг для друга и приходили и уходили, не сознавая присутствия других людей вокруг себя и того интереса, который они возбуждали у тех, кто следил сочувственным взором, как сильная девушка и ее слабенькая сестра всегда и всюду бывают вместе, словно интуитивно ощущают, что их долгая разлука недалека.
У них и правда было такое ощущение, однако ни та ни другая не заговаривали об этом, ведь между нами и нашими дорогими и близкими часто существует некая сдержанность, которую очень трудно преодолеть. Джо представлялось, что между ее душой и душою Бет пала какая-то завеса, а когда она протягивает руку, чтобы эту завесу приподнять, молчание кажется священным и надо ждать, пока Бет заговорит сама. Ее поражало и в то же время она была благодарна, что родители, казалось, не увидели того, что видела она, и в те спокойные недели, когда замеченные ею тени стали ей так ясно видимы, она ничего не сообщила домашним, полагая, что все скажется само собой, когда – по их возвращении – дома увидят, что Бет не стало лучше. Ей очень хотелось бы знать, действительно ли сестра догадывается о горькой истине и какие мысли бродят у Бет в голове, когда она лежит на теплых камнях у берега, головой опираясь о колени преданной Джо, а ветерки навевают ей здоровье и море музыкой звучит у ее ног.
Но однажды Бет ей призналась. Джо думала, что сестра спит: та лежала так тихо! Джо отложила книгу и сидела, глядя на сестру грустными глазами, пытаясь усмотреть проблески надежды в слегка порозовевшем лице Бет. Однако ей не удавалось отыскать достаточно таких признаков, что могли бы ее удовлетворить, потому что щеки Бет были слишком худы, а руки слишком слабы, чтобы удержать даже те розовые раковины, какие они собирали. И она поняла с большей горечью, чем когда-либо прежде, что Бет медленно уплывает от нее прочь, и руки Джо инстинктивно обвились и крепко сжали в объятии самое драгоценное сокровище, каким она обладала. Глаза ее затуманились на минуту и ничего не видели, а когда они снова прояснились, Бет смотрела на нее с такой нежностью, что вряд ли понадобились бы слова, которые она все же произнесла:
– Джо, моя дорогая, я рада, что ты знаешь. Я пыталась сказать тебе, но не смогла.
Ответа не последовало, только щека сестры нежно прижалась к щеке Бет, не было даже слез, потому что, когда Джо бывала глубоко тронута, она не могла плакать. Сейчас она оказалась слабее сестры, и это Бет старалась утешить ее и поддержать, обняв и нашептывая ей на ухо успокоительные слова.
