– Я ведь давно поняла это, моя дорогая, и теперь уже привыкла, думать об этом уже не тяжело, и переносить это мне не трудно. Попробуй смотреть на это так же и не беспокойся обо мне, потому что на самом деле так – лучше всего. Право, гораздо лучше.
– Ты из-за этого чувствовала себя такой несчастной осенью, да, Бет? Ты ведь не так чувствовала это тогда и смогла так долго хранить все про себя, да? – спрашивала Джо, отказываясь видеть или говорить, что так лучше всего, но обрадованная тем, что Лори не имел отношения к несчастью Бет.
– Да, тогда-то я и перестала надеяться, но мне не хотелось признавать это. Я пыталась считать это просто болезненной фантазией и не позволяла себе никого своими опасениями обеспокоить. Но когда я увидела тебя такой счастливой и полной сил и радостных планов, стало так тяжко понимать, что я никогда не смогу быть такой же, как ты, и вот тогда я почувствовала себя ужасно несчастной, Джо.
– О Бет, что же ты ничего мне не сказала, не дала мне тебя утешить, помочь тебе? Как ты могла так отгородиться от меня, выносить все это совершенно одна?
В голосе Джо звучал нежный упрек, а сердце щемило от мысли о той внутренней борьбе, какую Бет вела с собою в полном одиночестве, пока сумела сказать «прощай» здоровью, любви и жизни и нести свой крест с такой светлой готовностью.
– Может быть, это было неправильно, только я старалась сделать как лучше. Ведь никто ничего не говорил, и я надеялась, что ошибаюсь. Было бы эгоизмом напугать вас всех, когда маменька так волновалась из-за Мег, а Эми уехала за границу и ты была такая счастливая с Лори – во всяком случае, мне так казалось тогда.
– Но я же думала, что ты его любишь, Бет, потому и уехала, зная, что я не смогу его полюбить, – вскричала Джо, радуясь возможности открыть сестре всю правду.
Бет взглянула на нее с таким удивлением, что Джо улыбнулась, несмотря на свою боль, и сказала очень тихо:
– Так ты не была в него влюблена, моя родная? Я боялась, что это именно так, и вообразила, что твое бедное маленькое сердечко все это время было полно «несчастного влюбленничества».
– Почему, Джо? Как могла бы я в него влюбиться, когда он так любил тебя? – спросила Бет наивно, как дитя. – Я и правда его очень люблю. Он так добр ко мне, его невозможно не любить. Но он никогда никем иным не мог бы стать для меня – только братом. И я искренне надеюсь, что станет – со временем.
– Не через мое посредство, – решительно заявила Джо. – Ему остается Эми, они отлично подошли бы друг другу, а у меня душа не лежит к таким вещам, во всяком случае сейчас. Мне все равно, что станет с кем-нибудь, кроме тебя, Бет. Ты должна выздороветь.
– Я хочу этого, Джо, ах, я так хочу этого! Я стараюсь, но с каждым днем я немножко теряю силы и все больше убеждаюсь в том, что никогда не смогу их вернуть. Это – как отлив, Джо. Когда отлив начинается, он идет очень медленно, но остановить его невозможно.
– Он должен быть остановлен! Твой отлив не может так скоро начаться, девятнадцать лет – слишком юный возраст. Я не могу тебя отпустить. Я буду работать и молиться и бороться против этого. Я удержу тебя вопреки всему! Должны же быть способы, еще не может быть слишком поздно. Господь не будет так жесток, чтобы отнять тебя у меня, – воскликнула бедная Джо, бурно протестуя, ведь ее дух был гораздо менее религиозно смиренным, чем дух Бет.
Простые, искренние люди редко бывают многословны, говоря о своей вере. Она чаще проявляется в их поступках, чем в речах, и оказывает более сильное воздействие, чем поучения или напыщенные слова. Бет не умела рассуждать о своей вере или объяснить, каким образом эта вера вселила в нее и мужество, и терпение, позволяющие ей отказаться от жизни и со светлой готовностью ожидать смерти. Словно доверчивое дитя, она не задавала вопросов, оставляя все на волю Бога и природы – Отца и матери всех живущих на земле, чувствуя, что именно они – и только они – могут научить и укрепить сердце и душу для этой жизни, как и для жизни грядущей. Бет не упрекала Джо за неправедные слова, только еще сильнее любила сестру за столь страстную заботу и еще теснее прижалась к источнику драгоценной человеческой любви, от которой наш Отец Небесный никогда не желает нас отлучить, но посредством которой Он притягивает нас ближе к себе.
Бет не могла сказать: «Я рада умереть», ведь жизнь была ей так сладка. Она могла лишь прорыдать: «Я стараюсь захотеть этого», тесно прижавшись к Джо, когда первая горькая волна страшного горя захлестнула их обеих.
Немного погодя Бет спросила с вернувшимся к ней спокойствием:
– Ты скажешь им об этом, когда мы вернемся?
– Я думаю, они сами увидят, без всяких слов, – вздохнула Джо, ибо теперь ей казалось, что Бет изменяется с каждым днем.
– А может, и нет. Я слышала, что самые любящие часто бывают более слепы к таким вещам, чем все другие. Если они не увидят, ты им скажешь об этом вместо меня. Я не хочу никаких секретов, и гораздо добрее будет их подготовить. У Мег есть Джон и малыши, она утешится ими, а ты должна быть рядом с папой и мамой, Джо, обещаешь?
