Воздух в зале потемнел от слишком многих мисс Дэвис, а бесчисленные Джонсы скакали повсюду, словно стадо молодых жирафов. Золотой секретарь, подобно метеору, носился туда-сюда по всей зале с шикарной француженкой, чей розовый атласный шлейф ковром укрывал весь пол. Его тевтонская светлость отыскал стол, накрытый для ужина, и был счастлив, поглощая обширное меню от начала и до конца, и привел в полное отчаяние гарсонов творимыми им опустошениями. Зато знакомец императора сумел покрыть себя славой, ибо танцевал все танцы подряд, независимо от того, были они ему известны или нет, и вводил в них немыслимые пируэты, если какие-то их фигуры его затрудняли. Мальчишеское самозабвение этого грузного человека было приятно наблюдать, так как, несмотря на свой вес, танцевал он легко, словно резиновый мячик. Он делал пробежки, он взлетал, он подпрыгивал, лицо его сияло, лысина светилась, фалды его фрака буйно развевались, его бальные туфли буквально сверкали в воздухе, а когда музыка прекращалась, он отирал капли со лба и одаривал лучащейся улыбкой своих собратий-мужчин, словно французский мистер Пиквик, только без очков.
Эми и ее польский друг выделялись равным энтузиазмом, но еще более – грациозной живостью, и Лори поймал себя на том, что невольно отбивает такт, следуя ритмическому порханию белых атласных туфелек, пролетавших мимо него так неутомимо, будто на крыльях. Когда маленький Владимир наконец возвратил ему Эми с заверениями, что он «в совершенном отчаянии оттого, что должен уйти столь рано», она была готова отдохнуть и посмотреть, как ее рыцарь-отступник выносит свое наказание.
И все пошло как по маслу, ибо в двадцать три года уязвленные чувства умащаются бальзамом дружеского общения и юношеские нервы начинают трепетать, молодая кровь веселее струится по жилам, а здоровые юные натуры не могут не воспрянуть духом, зачарованные красотой, светом, музыкой и движением.
Когда Лори встал, чтобы уступить Эми место, вид у него был вполне проснувшийся, а когда он поспешно удалился, чтобы принести ей ужин, она сказала себе с удовлетворенной улыбкой: «Ах, я так и знала, что это пойдет ему на пользу!»
– Вы сейчас похожи на «la femme peinte par elle-mêmе»[223] Бальзака[224], – сказал он, одной рукой обмахивая ее веером, а в другой держа чашку с ее кофе.
– Ну, мои румяна не сотрутся. – Тут Эми потерла свои разгоревшиеся щеки и продемонстрировала ему оставшуюся белой перчатку с такой серьезностью и простотой, что он не мог не рассмеяться.
– Как называется эта ткань? – спросил Лори, коснувшись складки ее платья, залетевшей на его колено.
– «Иллюзион».
– Подходящее название, она очень хороша. Это что же, новинка?
– Она стара, как сами горы. Вы могли видеть ее на целой дюжине девиц, но до сих пор не замечали, что она хороша,
– Я никогда прежде не видел ее на вас, этим, как вы понимаете, и объясняется моя оплошность.
– Прошу без таких штучек, это запрещается. Я сейчас с большей охотой приму от вас кофе, чем комплименты. Нет, не сидите так развалясь, это меня нервирует!
Лори немедленно сел прямо и смиренно принял от нее опустевшую тарелку, получая странное удовольствие оттого, что «маленькая Эми» им командует, ибо она вдруг утратила свою застенчивость и почувствовала непреодолимое желание всячески своего рыцаря усмирять, как восхитительно поступают юные девы, когда «венцы творения» проявляют малейшую готовность подчиняться.
– Где же вы научились всяким таким штукам? – спросил Лори, устремив на нее лукавый взгляд.
– Поскольку «всякие такие штуки» выражение довольно расплывчатое, не будете ли вы любезны объясниться? – ответствовала Эми, прекрасно понимая, что он имел в виду, но жестоко побуждая его описывать неописуемое.
– Ну… умение создать атмосферу, внешний вид, стиль, обрести самообладание, и… и… этот «иллюзион», наконец… ну, вы же понимаете, – рассмеялся Лори, не выдержав и помогая себе выбраться из затруднения посредством нового слова.
Эми была удовлетворена, однако никак этого не выказала, только с притворной скромностью ответила:
– Жизнь за границей наводит на тебя лоск, хочешь ты того или нет. Я учусь и вместе с тем играю, а что до этого… – И она легким жестом коснулась своего платья. – Ну что сказать? Тюль и кисея дешевы, букетики цветов покупаешь за бесценок, а я привыкла использовать то бедное и немногое, что у меня есть, наилучшим образом.
Эми тут же пожалела о своих последних словах, опасаясь, что они отдают дурным вкусом, но Лори она понравилась из-за этого еще больше, и он обнаружил, что еще сильнее восхищается и уважает ее за мужественную стойкость, с которой она наилучшим образом использует свои возможности, и за радостную бодрость духа, с какой она укрывает бедность цветами.
