Поначалу Мег даже одобряла это новое заведение у них в доме и находила облегчение, полагая, что Джон хорошо проводит время, вместо того чтобы дремать в гостиной или топать по всему дому, будя детей. Однако со временем, когда закончились тревоги с прорезыванием зубов и кумирчики стали засыпать в положенные им часы суток, оставляя мамочке какое-то время для отдыха, она стала скучать по мужу и находить, что рабочая корзинка – вовсе не такая уж интересная компания, если он не сидит у камина напротив в старом своем халате, с большим комфортом поджаривая подошвы домашних туфель на каминной решетке. Она не собиралась просить мужа оставаться дома, но чувствовала себя уязвленной тем, что он не понимает, как он ей нужен, без того, чтобы ему об этом говорили, и напрочь забывала о многих вечерах, когда он напрасно ждал ее в гостиной. Мег нервничала, она была измождена ночными бдениями и вечным беспокойством и находилась в том неблагоразумном состоянии духа, в каком порой оказываются даже самые лучшие юные матери, когда домашние заботы слишком их обременяют. Невозможность выходить, бывать на свежем воздухе лишает их бодрости, а слишком большая преданность всеамериканскому кумиру – заварному чайнику – заставляет их чувствовать себя так, словно они состоят из сплошных нервов, а мышц у них просто нет.
– Да, – говаривала она тогда, глядя на себя в зеркало, – я старею и становлюсь уродливой. Джон уже не находит меня интересной, вот и покидает свою увядшую жену и идет повидать хорошенькую соседку, у которой нет таких обременительных забот. Ну и ладно, мои малыши меня любят, им не важно, что я худа и бледна и мне некогда завивать волосы, дети – мое утешение, и когда-нибудь Джон увидит и поймет, чем я радостно пожертвовала ради них, правда ведь, солнышки мои?
На это жалостное обращение Дейзи отвечала что-то вроде «агу» или Деми издавал какой-то радостный крик, и Мег откладывала свои ламентации, чтобы предаться шумным материнским радостям, на какое-то время умерявшим ее одиночество. Но боль ее нарастала по мере того, как Джон все больше увлекался политикой и то и дело бегал к Скотту, чтобы обсудить с ним интересные проблемы, совершенно не сознавая, что Мег ужасно по нему скучает. Она ведь ни слова ему не говорила до тех пор, однако, пока ее матушка в один непрекрасный день не застала ее в слезах и не настояла на том, чтобы узнать, в чем дело, тем более что и до этого подавленное настроение дочери не ускользнуло от ее взгляда.
– Я никому не стала бы говорить об этом, мама, кроме вас, но мне действительно очень нужен совет, потому что, если с Джоном так будет продолжаться еще какое-то время, я смогу считать себя все равно что вдовой, – отвечала матери миссис Брук с уязвленным видом, осушая слезы нагрудничком Дейзи.
– Продолжаться как, моя дорогая? – встревоженно спросила ее матушка.
– Его нет дома целый день, а вечером, когда мне хочется его видеть, он постоянно уходит к Скоттам. Это несправедливо, что на мою долю выпадает самая трудная работа, а у меня совсем нет развлечений. Мужчины ужасные эгоисты, даже самые лучшие мужчины!
– Женщины тоже! Не вини Джона, пока не поймешь, в чем не права ты сама.
– Нельзя же счесть правильным то, что он мною пренебрегает?
– А разве ты им не пренебрегаешь?
– Как же так, мама? Я думала, вы будете на моей стороне!
– Конечно, поскольку я тебе сочувствую, но я все же полагаю, что вина в этом именно твоя, Мег.
– Не вижу в чем.
– А я покажу тебе. Скажи, Джон когда-нибудь пренебрегал тобою в те времена, что ты составляла ему компанию по вечерам, в его единственные часы досуга?
– Нет, но ведь теперь я не могу этого делать, с двумя малышами на руках.
– А я думаю, что ты могла бы, дорогая, и даже должна была. Могу я говорить вполне откровенно и не забудешь ли ты, что с тобой говорит твоя мама, которая не только тебя порицает, но и сочувствует тебе?
– Конечно же не забуду! Говорите со мною, маменька, словно я еще ваша маленькая Мег. Я часто чувствую, что сейчас, когда мои малыши требуют от меня столько всего, я нуждаюсь в учении гораздо больше, чем когда-либо прежде.
Мег придвинула свое низенькое кресло-качалку поближе к материнскому, и две женщины, почти не прерывая работы, лежавшей у них на коленях, покачивались и любовно беседовали, ощущая, что материнские чувства обеих более, чем когда-либо, укрепляют их всегдашнее единение.
– Ты всего-навсего повторила ошибку, какую делают многие молодые жены, – забыла о своем долге по отношению к мужу из-за любви к детям. Ошибка вполне естественная и простительная, Мег, но лучше ее исправить прежде, чем вы пойдете разными дорогами, ибо дети должны теснее сблизить вас, а не разлучить, будто они только твои и Джону лишь то и надлежит делать, что их содержать. Я видела все это в первые несколько недель, но была уверена, что со временем все наладится.
– Боюсь, что уже не наладится. Если я попрошу его оставаться дома, он решит, что я ревную, а я не хотела бы оскорбить его даже мыслью об этом, но совсем не знаю, как сказать ему все без слов.
