Эми не понимала, почему он смотрит на нее с такой добротой, почему заполняет ее бальную книжечку своей собственной фамилией, тем самым восхитительно отдавая себя в ее распоряжение на весь оставшийся вечер, но ведь порыв, способствовавший столь благотворной перемене, был явным результатом того нового впечатления, какое оба они, сами того не сознавая, произвели друг на друга.
Во Франции девицы ведут жизнь весьма скучную вплоть до замужества, когда их девизом становится «Vive la liberte!»[226]. В Америке же, как известно всем и каждому, девушки очень рано подписываются под декларацией независимости и наслаждаются свободой с республиканской горячностью. Зато юные матроны обычно отказываются от этого права с первым же наследником семейного престола и скрываются в уединении, почти столь же строгом, хотя вовсе не столь же покойном, как женский монастырь во Франции. Волей-неволей они оказываются вроде бы убраны в долгий ящик, как только заканчиваются свадебные торжества, и почти каждая из них могла бы воскликнуть, как это сделала на днях очень миловидная женщина: «Я хороша по-прежнему, но никто не обращает на меня внимания, потому что я замужем!»
Мег не была ни признанной красавицей, ни модной дамой и не испытывала таких терзаний вплоть до того времени, когда ее малышам исполнился год, потому что в ее маленьком мирке царили самые простые обычаи и она наслаждалась еще большей любовью и восхищением, чем прежде. Она была очень женственна, и естественно, что материнские чувства ее были очень сильны, поэтому заботы о детях поглощали ее целиком: теперь она не замечала ничего иного и никого другого вокруг. Днем и ночью ее не покидали мысли о детях, она занималась ими с неустанной преданностью и беспокойством, оставляя заботы о Джоне на милость доброй ирландской дамы, которая теперь возглавляла у них министерство кухонных дел. А Джону, как человеку сугубо домашнему, разумеется, недоставало внимания жены, к которому он успел привыкнуть, но он обожал своих малышей и решил на время отказаться от собственного комфорта, с мужской самонадеянностью полагая, что покой вскоре будет восстановлен. Однако миновало три месяца, а спокойствие и комфорт не возвращались. Мег выглядела изможденной и нервной, младенцы занимали каждое мгновение ее времени, дом был запущен, а Китти – кухарка, смотревшая на жизнь очень «лёхко», держала его на голодном пайке. Когда он уходил утром, его обременяли мелкими поручениями для кормящей матери. Если вечером он приходил радостный, жаждая обнять свое семейство, его глушили строгим «Ш-ш-ш! Они только что заснули, прокапризничав весь день». Если он предлагал небольшое развлечение дома, отвечали: «Нет, это потревожит детей». Если он заговаривал о лекции или концерте, он получал взгляд, полный упрека, и решительное: «Бросить моих детей ради развлечений? Никогда!» Сон его нарушали младенческие вопли и зрелище призрачной белой фигуры, бесшумно мечущейся то туда, то сюда, неся ночную вахту. Трапезы Джона прерывались частыми исчезновениями возглавляющего стол доброго духа, покидавшего беднягу, не накормив и наполовину, чуть заслышится слабый щебет из гнездышка наверху. Когда же вечером он усаживался почитать газету, колика Деми вторгалась в новости о торговых морских перевозках, а падение Дейзи влияло на стоимость акций, так как миссис Брук интересовали только домашние новости.
Бедному мужу жилось очень несладко, ведь дети лишили его жены, дом превратился в детские ясли, а постоянное шиканье рождало в нем неприятное чувство, что он всего лишь жестокий нарушитель спокойствия, когда бы он ни вступил в священные пределы Бебиленда – этого младенческого королевства. Целых шесть месяцев он весьма терпеливо сносил все это, а когда не появилось ни малейшего признака улучшения ситуации, он поступил так, как поступают все отцы-изгнанники, – попытался найти покой и комфорт в ином месте. Его приятель Скотт к этому времени женился и занимался ведением своего хозяйства совсем неподалеку, вот Джон и завел себе привычку по вечерам сбегать к ним на часок-другой, пока его собственная гостиная пустовала, а его собственная жена наверху пела колыбельные песенки, которым, казалось, не будет конца.
Миссис Скотт была веселая, миловидная молодая женщина, у которой не имелось иных занятий, помимо того, чтобы быть приятной, и эту свою миссию она выполняла с завидным успехом. Гостиная была всегда ярко освещена, шахматная доска приготовлена, пианино настроено, множество забавных сплетен и милый легкий ужин предлагались в очаровательном стиле. Джон предпочел бы посидеть у своего собственного камина, если бы не чувствовал себя там так одиноко, но раз так сложилось, приходилось с благодарностью принимать не самое лучшее, и он наслаждался обществом своего соседа.
