– А вы попробуйте те, что растут пониже и выбирайте без шипов, – посоветовала Эми, сорвав три небольшие, кремового цвета розы, что звездочками усыпали стену позади нее. Она вдела их в петлицу Лори – в знак примирения, и с минуту он стоял, глядя на них с каким-то странным выражением, так как в итальянской глубине его натуры сохранилась чуточка суеверий, а он как раз тогда был в том состоянии полусладкой-полугорькой меланхолии, когда воображение людей молодых отыскивает значение в пустячках, а пищу для романтических предчувствий в чем и где угодно. Потянувшись за шипастой красной розой, он думал о Джо, потому что ей были к лицу яркие цветы и дома она часто носила розы вроде этой из его оранжереи. Кремовые розы, что Эми дала ему, итальянцы обычно вкладывают в руки умерших, но никогда не вплетают в свадебные венки, и на миг он задумался, был ли этот дурной знак предназначен Джо или ему самому. Однако в следующий момент его американский здравый смысл восторжествовал над сентиментальностью, и Лори рассмеялся гораздо веселее, чем Эми приходилось слышать с самого его приезда.
– Это хороший совет, вам лучше последовать ему и сберечь свои пальцы, – продолжала она, подумав, что его позабавили ее слова.
– Благодарствую, – шутливо отвечал он и через пару минут с полной серьезностью последовал ее совету.
– Лори, когда вы предполагаете вернуться к дедушке? – вскоре спросила она, усевшись на грубую скамью из неотесанного камня.
– Очень скоро.
– Вы уже говорили это. Дюжину раз за последние три недели.
– Осмелюсь напомнить, что краткий ответ спасает от бед.
– Он ведь вас ждет, и вам в самом деле следовало бы к нему поехать.
– Ну и гостеприимное же вы создание! Я знаю, что следует.
– Тогда почему же не едете?
– Врожденная испорченность, как я полагаю.
– Врожденная леность, хотите вы сказать? Это и в самом деле ужасно. – Эми глядела на него весьма сурово.
– Это не так дурно, как выглядит, ведь я только замучаю его, если приеду, так что мне лучше остаться и подольше мучить вас, вы гораздо легче это переносите, да фактически я подозреваю, что это вас даже вполне устраивает. – И Лори расположился отдохнуть на широкой закраине балюстрады.
Эми покачала головой, затем со смиренным видом раскрыла свой этюдник, решив, однако, отчитать «этого мальчишку», и через минуту начала снова:
– А чем вы сейчас заняты?
– Наблюдаю ящериц.
– Нет-нет! Я имела в виду, чем вы намерены и желаете заняться?
– Закурить сигарету, если вы позволите.
– Какой вы противный! Я не одобряю никаких сигар и разрешу вам курить только при условии, что вы позволите мне включить и вас в мой этюд. Мне нужна человеческая фигура.
– С превеликим удовольствием! И как же вы меня изобразите, в полный рост или труакар[231], стоящим на голове или на ногах? Я бы, со всем уважением, предложил позицию лежа, да еще включите и себя в этот этюд и назовите его «Dolce far niente»[232].
– Оставайтесь так, как есть, и можете даже спать, если вам угодно. Я собираюсь трудиться, сколько сил хватит, – заявила Эми самым энергическим своим тоном.
– Какой восхитительный энтузиазм! – И Лори склонился на пьедестал высокой каменной урны с видом полнейшего удовлетворения.
– Что бы сказала Джо, если бы увидела вас сейчас? – с раздражением спросила Эми, надеясь растормошить его упоминанием имени своей, еще более энергической сестры.
– Как всегда: «Идите домой, Тедди. Я занята!» – Он произнес эти слова со смехом, но смех прозвучал неестественно, и по лицу Лори прошла тень, упоминание столь привычного имени явно коснулось пока еще не затянувшейся раны. И тон его, и эта тень поразили Эми: она ведь видела и слышала такие сцены раньше, а теперь успела вовремя поднять на Лори глаза, чтобы увидеть новое выражение на его лице – жесткое, горькое, полное боли, разочарования и сожаления. Оно исчезло прежде, чем она успела хорошенько в него вглядеться, сменившись снова вялым безразличием. Некоторое время она смотрела на него как художник, с профессиональным удовольствием, думая о том, как он сейчас походил на итальянца, лежа, греясь на солнышке с непокрытой головой, с сонной южной мечтательностью во взгляде; казалось, он, предавшись грезам, совсем позабыл о ней.
– Вы похожи на изображение молодого рыцаря, навеки уснувшего на собственном надгробии, – произнесла Эми, тщательно перенося на бумагу строго очерченный профиль, четко выделяющийся на фоне темного камня.
– Хотел бы им быть!
– Глупое желание, ведь вы пока еще не вовсе испортили себе жизнь! Вы так изменились, Лори, что я порой думаю… – Тут она остановилась, с полузастенчивым-полупечальным видом, говорящим много больше, чем ее недосказанные слова.
Лори увидел и понял волнение любящей души, которое она не решилась выразить, и, глядя ей прямо в глаза, сказал так, как обычно говорил ее матери: «Все в порядке, мэм!»
Эти слова удовлетворили Эми и утихомирили те сомнения, что начали в последнее время ее беспокоить. Они к тому же очень ее тронули, и она показала Лори, что это так, сказав самым сердечным тоном:
