– Нет, это не так, и вы сами в конце концов так скажете, потому что это пошло вам на пользу и доказывает, что вы смогли бы что-то сделать, если бы постарались. Если бы только вы теперь поставили перед собою какую-то другую задачу, вы снова стали бы таким, как прежде, – крепким, сердечным, веселым и забыли бы о своей беде.
– Это невозможно.
– Попробуйте, и увидите. И незачем пожимать плечами, думая, мол, много она понимает в таких делах! А я и не претендую на мудрое понимание, просто я наблюдаю и вижу гораздо больше, чем вы могли бы себе представить. Потому что меня интересует опыт других людей, их состоятельность или несостоятельность, и, хотя объяснить этого я не могу, я все запоминаю и использую это для собственного блага. Любите Джо хоть до скончания ваших дней, если вам угодно, но не допускайте, чтобы ваша любовь вас испортила, ведь это жестоко – выкинуть столько прекрасных даров из-за того, что вам недоступен тот, который вам так нужен. Впрочем, я не собираюсь больше читать вам нотации, потому что знаю – теперь вы проснетесь и снова будете мужчиной, несмотря на то что эта девица оказалась столь жестокосердна.
Несколько минут оба они молчали. Лори сидел, поворачивая у себя на пальце маленькое колечко, а Эми добавляла последние штрихи к быстро сделанному рисунку, над которым трудилась во время разговора. Вскоре она положила листок на колено Лори и спросила:
– Как вам это? Нравится?
Лори взглянул и… улыбнулся – никак не мог удержаться: набросок был выполнен прекрасно – лениво распростертая на траве фигура с вяло-равнодушным лицом и полузакрытыми глазами, одна рука держит сигару, из которой вьется дымок, веночком обвивающий голову сонного мечтателя.
– Как хорошо вы рисуете! – сказал он с искренним удивлением, радуясь ее умению, и добавил с усмешкой: – Да, это я.
– Вы – как есть. А это – вы, как были.
И Эми положила рядом с первым другой рисунок, вовсе не так хорошо сделанный, но полный жизни и одухотворенности, что компенсировало многие его недостатки, и он так живо напоминал о прошедшем, что при взгляде на него лицо молодого человека вдруг совершенно изменилось. Это был всего лишь черновой набросок – Лори, укрощающий коня. Шляпа и пальто, каждая черточка активно действующей фигуры, решительное лицо и властный вид – все выражало энергию и было исполнено смысла. Прекрасное животное, только что приведенное к покорности, стояло, изогнув шею под туго натянутой уздой, одним копытом нетерпеливо ударяя о землю, и, навострив уши, точно прислушивалось к голосу того, кто только что его усмирил. В спутанной гриве, во взъерошенных ветром волосах наездника, в его напряженно прямой фигуре чувствовалось внезапно остановленное движение, сила, отвага и юношеское жизнелюбие. Все это резко контрастировало с ленивой грацией этюда «Dolce far niente».
Он ничего не сказал, однако в то время, как взгляд Лори переходил с одного рисунка на другой, Эми увидела, как лицо его вспыхнуло и он плотно сжал губы, будто прочел и воспринял преподанный ему новый небольшой урок. Это ее удовлетворило, и, не ожидая, чтобы он заговорил, она с обычной своей живостью сказала:
– А вы помните тот день, когда вы изображали Рейри[234] с Паком, а мы все были зрителями? Мег и Бет пугались, Джо аплодировала, а я сидела на заборе и вас рисовала. Я на днях отыскала тот набросок у себя в портфеле, немножко его подправила и сохранила, чтобы вам показать.
– Премного обязан. Вы сильно преуспели с тех пор, я вас поздравляю. Могу ли я осмелиться в этом «земном раю для медового месяца» высказать предположение, что в пять часов в вашем отеле время обеда?
Произнося это, Лори поднялся на ноги, улыбаясь, с поклоном возвратил ей этюды и взглянул на часы, будто желая напомнить Эми, что даже лекции о нравственности должны иметь конец. Он пытался возобновить свой прежний легкий, безучастный стиль, но теперь это стало явно напускным, ибо пробуждение оказалось гораздо более действенным, чем самому Лори хотелось бы признать. Эми тотчас ощутила холодок в его манере обращаться с нею и сказала себе: «Ну вот, я его обидела. Что ж, это только ему на пользу. Я рада, а если он меня возненавидит, мне будет жаль, но все это правда, и я не могу взять назад ни единого слова».
Они смеялись и болтали всю дорогу домой, и маленький Батист сзади, наверху, подумал, что месье и мадмуазель пребывают в замечательном настроении. Однако оба они чувствовали себя неловко. Дружеская близость была поколеблена, солнечное сияние омрачила тень, и, несмотря на видимую веселость, в душе у каждого из них поселилась тайная тревога.
– Мы увидим вас сегодня вечером,
– К сожалению, я буду занят.
Что-то в его лице побудило Эми поспешно и горячо произнести:
