Хорошо, что всем им дан был такой спокойный период, подготовлявший их к грядущим часам печали, так как Бет вскоре призналась, что «игла такая тяжелая», и отложила ее навсегда. Разговоры стали ее утомлять, лица беспокоили, боль потребовала внимания к себе, и ее безмятежный дух был трагически потревожен страданиями, обрушившимися на ее немощную плоть. О горе! Такие тяжкие дни! Такие долгие, долгие ночи! Какая боль в каждом сердце, какие отчаянные молитвы, когда те, что так нежно ее любили, были вынуждены видеть умоляюще простертые к ним исхудалые руки, слышать горестный крик: «Помогите мне! Ну помогите же мне!» – и сознавать, что помочь невозможно. Трагическое затмение безмятежно светлой души, пронзающая сердце борьба юной жизни со смертью… Но все это длилось недолго: прежняя безмятежность вскоре милосердно вернулась еще более прекрасной, чем когда-либо. С разрушением тела окрепла душа Бет, и, хотя девушка говорила мало, все окружающие поняли, что она готова, увидели, что их паломница, призванная первой, оказалась и самой достойной. Они ожидали вместе с нею, стоя на берегу, пытаясь разглядеть вдали Лучезарных[239], идущих встретить ее, когда она переправится через реку.
Джо никогда не оставляла сестру дольше чем на час с тех пор, как Бет сказала ей: «Я чувствую себя более сильной, когда ты здесь». Она спала в той же комнате на кушетке, часто пробуждаясь, чтобы подправить огонь в камине, накормить, приподнять, поухаживать за терпеливым созданием, редко о чем-нибудь просившем, чтобы «никому не доставлять беспокойства». Джо весь день проводила в комнате Бет, не допуская никого другого ухаживать за больною и гордясь тем, что ей выпала честь быть избранной для этого, сильнее, чем любой иной наградой, выпавшей ей на долю за ее жизнь. Эти часы явились для Джо не только драгоценным даром, но и принесли пользу, так как теперь ее сердце получило урок, в котором весьма нуждалось. Уроки терпения были так нежно ей преподаны, что она не могла не воспринять их: она научилась милосердию ко всем, обрела чудесную способность воистину простить и забыть чью-то недоброту и укрепила верность долгу, делающую самое тяжкое легким, и искреннюю, ничего не страшащуюся, не знающую сомнений веру.
Часто бывало, что, просыпаясь, она видела Бет читающей свою сильно потрепанную маленькую книжку, слышала, как сестра тихонько напевает что-то, чтобы как-то скоротать бессонную ночь, или замечала, как та прячет лицо в ладонях и слезы медленно стекают меж ее исхудалых прозрачных пальцев. Тогда Джо лежала, наблюдая за нею, и мысли ее были слишком глубоки для слез[240], ведь она понимала, что Бет просто и неэгоистично, как ей всегда было свойственно, пытается отлучить себя от столь любимой привычной жизни, приспособиться к жизни грядущей с помощью священных слов утешения, тихих молитв и музыки – всего, что она так любила. То, что Джо увидела здесь, повлияло на нее больше, чем самые мудрые проповеди, самые священные псалмы, самые пламенные молитвы, какими бы голосами они ни были произнесены. Ведь глаза, омытые горькими слезами, и горюющее сердце, смягченное нежной любовью, помогли ей увидеть и осознать всю красоту жизни, прожитой ее сестрою, – жизни без особых событий и стремлений, однако исполненной истинных достоинств, что «цветут порою и в пыли»[241], – полного забвения себя, что заставляет Небеса замечать и помнить самых смиренных на земле скорее, чем других, а ведь это и есть успех, достижимый для всех.
Однажды вечером, просматривая книги у себя на столике в поисках чего-то, что помогло бы ей забыть о смертельной усталости, переносить которую было не менее тяжко, чем боль, Бет перелистывала страницы своей давней любимицы – книжки «Путешествие пилигрима», и нашла там листок, исписанный каракулями Джо. Ее внимание привлекло имя сестры и то, что строки на листке расплылись, отчего Бет почувствовала уверенность, что на листок падали слезы.
«Бедняжка Джо! Она так крепко спит, не стану будить ее и спрашивать позволения. Она всегда показывает мне все свои вещи, не думаю, что она обидится, если я просмотрю и эту», – решила Бет, взглянув на сестру, лежавшую на коврике перед камином, с каминными щипцами под боком, готовая в любую минуту проснуться, если вдруг вывалится из огня кусок полена.
