– Нет, Лори, прошу вас, будьте самим собой со мною! Расстанемся по-старому, как в былые добрые дни. Я бы предпочла одно крепкое и сердечное английское рукопожатие всем сентиментальным французским приветствиям.
– До свиданья, дорогая. – И с этими словами, сказанными тем тоном, который ей так нравился, Лори ушел, сердечно, чуть не до боли, пожав ей руку.
На следующее утро, вместо обычного визита, Эми получила записку, которая вызвала у нее сначала улыбку, а потом вздох:
«Мой дорогой Ментор, прошу Вас передать мои прощальные приветствия Вашей тетушке и возрадоваться в душе, ибо Ленивый Лоренс отбыл к своему дедуле, как самый послушный из всех на свете внуков. Приятной Вам зимы, и пусть боги даруют Вам полный счастья медовый месяц в Вальрозе! Я думаю, Фред весьма много выиграет, получив такого „пробудителя“. Передайте ему это вместе с моими поздравлениями. Ваш благодарный Телемах»[237].
– Какой послушный мальчик! Я так рада, что он уехал, – сказала Эми с одобрительной улыбкой. В следующий миг физиономия ее вытянулась, так как, обведя взглядом пустую гостиную, она добавила с невольным вздохом: – Да, я рада, но как же я буду без него скучать!
Когда первая горечь осознания ослабела, семья приняла беду как неизбежность, и все старались переносить происходящее без уныния, помогая друг другу с той особой любовью, которая является в тяжкие времена, чтобы еще нежнее связать семью воедино. Они отгоняли личное горе, и каждый старался внести свою лепту, стремясь сделать последний год Бет счастливым.
Ей выделили самую приятную комнату в доме, и там было собрано все то, что она больше всего любила, – цветы, картины, ее рояль, маленький рабочий столик и ее любимые кошечки. Туда же отыскали путь любимые книги отца и маменькино глубокое кресло, конторка Джо, лучшие этюды Эми, а Мег каждый день приводила к ней своих малышей, устраивая им «паломничество любви» ради «тетечки Бет, чтобы для нее ярче сияло солнышко». Джон молча отложил некую сумму, желая получить возможность постоянно доставлять больной фрукты, какие она любила или очень хотела. Старая Ханна без устали изобретала для нее изысканные блюда, стараясь улестить ее капризный аппетит, то и дело роняя во время стряпни слезы, а из-за моря приходили маленькие подарки и веселые письма, приносившие, как казалось, теплое дуновение и благоухание из стран, не ведающих зимы.
Здесь, в этой комнате, и пребывала Бет, бережно лелеемая, словно фамильная святыня в особой раке, спокойная, всегда чем-то занятая, ибо ничто не могло изменить ее милую альтруистичную натуру, и даже готовясь покинуть эту жизнь, она старалась сделать ее более счастливой для тех, кого оставляла за собою. Ослабевшие пальцы никогда не бывали праздными, и одним из ее главных удовольствий было делать маленькие вещицы для маленьких школьников, каждый день проходивших то туда, то обратно, и ронять для них из своего окна то пару митенок для посиневших от холода детских ручек, то подушечку-книжечку для иголок, предназначенную маленькой матушке множества кукол, то многослойные перочистки для юных каллиграфов, с трудом пробирающихся сквозь дебри крючков и палочек, или альбомы для вырезок – тем глазам, что любят картинки, а также всякие другие приятные и нужные поделки, так что ребятишки, не слишком охотно карабкавшиеся вверх по лестнице школьных знаний, обнаружили, что путь их усыпан, можно сказать, цветами, и стали считать добрую дарительницу как бы своей волшебницей-крестной, что пребывает где-то наверху и ниспосылает им дары, чудесно отвечающие их вкусам и нуждам. Если Бет и ждала какой-то благодарности, она находила ее в сияющих физиономиях ребят, неизменно обращенных к ее окну, в кивках и улыбках, в смешных записочках, приходивших к ней, полных благодарности и клякс.
Несколько месяцев прошли очень счастливо, и Бет довольно часто, оглядевшись вокруг, говорила: «Как все это прекрасно!» Так бывало и когда они все вместе сидели в ее солнечной комнате, малыши Мег возились и щебетали на полу, маменька и сестры работали рядом, а отец читал им своим чудесным голосом из мудрых старых книг, которые были, казалось, преисполнены добрых и успокаивающих слов, столь же пригодных ныне, как и века тому назад, когда были написаны. Комната стала как бы маленькой домашней часовней, где отец-священник преподавал своей пастве трудный урок, какой должны выучить все живущие: он старался показать им, что любовь может быть утешена надеждой, а вера помогает смириться с неотвратимым. Простая проповедь эта проникала прямо в души тех, кто ее слушал, ибо вера священника жила в самом сердце отца, чей голос часто срывался, невольно придавая особую выразительность тому, что он говорил или читал.
