– Я буду стараться, Бет. – И тотчас, с места не сходя, Джо отреклась от прежних стремлений и посвятила себя новым и лучшим, признав тщету иных желаний и чувствуя благостное утешение в убеждении, что любовь бессмертна.
Пришли дни весны – и прошли, небо прояснилось, зазеленела земля, цветы расцвели довольно рано, и птицы вернулись вовремя, чтобы попрощаться с Бет. А она, словно усталое и доверчивое дитя, льнула к тем рукам, что вели ее по всей ее жизни, – ведь это отец и мать вели ее теперь через Долину смертной тени, чтобы передать затем в руки Господа.
В реальной жизни, в отличие от книг, редко случается так, чтобы умирающие уходили в мир иной с памятными словами, с прозрениями или с просветленными лицами, и те, кому приходилось провожать много отходящих душ, знают, что к большинству из них конец приходит так же естественно и просто, как сон. Как и надеялась Бет, «отлив» прошел легко и свершился в темный предрассветный час. У той же груди, где она сделала свой первый вздох, она тихо издала и свой последний, без прощальных слов, только с одним полным любви взглядом, с одним чуть слышным вздохом.
Со слезами и молитвами отец и мать вместе с сестрами нежными руками приготовили Бет к тому долгому сну, что никогда больше не будет нарушен болью. Благодарные взоры их видели, что прекрасная безмятежность очень скоро сменила на ее лице выражение трогательного терпения, столь долго надрывавшего их сердца, и с чувством благоговейной радости они подумали, что смерть к их любимой явилась как милосердный ангел, а не как устрашающий призрак.
Когда наступило утро, впервые за много месяцев в камине не было огня, место Джо опустело и в комнате царили неподвижность и тишина. Однако совсем рядом, за окном, радостно пела птица, там, под окном, только что расцвели подснежники, а весеннее солнце посылало в комнату свои яркие лучи, словно благословляя безмятежно спокойное лицо на подушке, лицо, преисполненное теперь такой умиротворенности, что те, кто ее любил, улыбались сквозь слезы и благодарили Бога за то, что Бет наконец хорошо.
Отповедь Эми пошла Лори на пользу, хотя, разумеется, он очень долго не мог этого признать. Мужчины редко признают такое, ибо, когда «венцам творения» советуют женщины, они не принимают совета, пока не убедят себя в том, что они сами именно так и намеревались поступить. Затем они следуют этому совету и, если все идет успешно, отдают немощнейшему сосуду[243] лишь половину чести за успех. Если же случается неудача, то они щедро возлагают на советчицу всю вину целиком. Лори отправился к деду и несколько недель настолько преданно вел себя по отношению к нему, что старый джентльмен похвалил климат Ниццы, столь благотворно повлиявший на внука, и заявил, что тому стоит подвергнуться этому влиянию снова. Ни о чем лучшем молодой джентльмен и мечтать не мог, но после отповеди, полученной от Эми, его туда и слонами было бы не затащить. Гордость это запрещала, и, как только желание поехать туда особенно усиливалось, он противился ему, подкрепляя свое решение воспоминанием о словах, оставивших у него самое горькое впечатление: «Я вас презираю!» и «Почему бы вам не взять да сделать что-нибудь, такое великолепное, что заставило бы ее полюбить вас?».
Лори столь часто возвращался мыслями к этой проблеме, что вскоре дошел до того, что признал собственную эгоистичность и леность, сочтя, однако, что, когда у человека большое горе, он может позволить себе любые удовольствия и испытать все возможные капризы судьбы, пока не изживет это горе. Он чувствовал, что его незадавшиеся чувства теперь уже совершенно мертвы и ему ничего более не остается, как преданно носить вечный траур вдовца, хотя у него и нет возможности носить этот траур открыто. Джо его никогда не полюбит, но он мог бы заставить ее его уважать, им восхищаться, если совершит нечто такое, что доказало бы ей: никакое «нет!» ни одной девушки не способно испортить ему жизнь. Он всегда намеревался что-то совершить, и совет Эми здесь был совершенно ни при чем. Лори просто ждал, пока вышеупомянутые незадавшиеся чувства окажутся приличным образом преданы земле. Поскольку это свершилось, он вполне готов «укрыть от глаз израненное сердце и дальше продолжать свой тяжкий труд»[244].
