Подобно Гёте, когда тот испытывал «блаженную печаль»[245] и изливал это чувство, вкладывая его в песнь, Лори решил забальзамировать свою горестную любовь в музыке и сочинить Реквием, который встревожит душу Джо и растопит сердце каждого, кто его услышит. Посему, когда старый джентльмен, находя, что внук снова стал беспокоен и подвержен частой смене настроений, велел ему уехать, Лори отправился в Вену, где у него были друзья-музыканты, и усердно взялся за работу с твердым намерением добиться признания. Но то ли его горе оказалось слишком велико для бальзамирования в музыке, то ли музыка слишком бесплотна, чтобы принять в себя и сохранить его смертельную скорбь, но только он осознал, что Реквием в данное время ему не под силу. Вполне очевидно, что разум его пока еще не пришел в рабочее состояние, мысли должны как следует проясниться, ибо довольно часто, когда он напевает жалобную мелодию, он неожиданно переходит к танцевальному мотиву, живо напоминающему о рождественском бале в Ницце и особенно о грузном французе. Это весьма эффективно и положило – на какое-то время – конец работе над трагической композицией.
Тогда он решил взяться за оперу, ведь поначалу ничего не было такого, что казалось бы ему невозможным, однако и здесь его одолевали непредвиденные трудности. Он хотел сделать героиней оперы Джо и призывал свою память снабдить его самыми нежными воспоминаниями и романтическими сценами из истории его любви. Но память оказалась предательницей, словно одержимой наваждением и питающей к девушке какое-то противоположное чувство: она приносила ему одни лишь странности Джо, ее промахи и причуды и стремилась представить ее в совершенно не допускающем сентиментальности виде: выбивающей коврики, с головой, повязанной фуляровым платком, забаррикадировавшей себя от него диванной подушкой или же обливающей его холодной водой а-ля миссис Гаммидж… и тогда неудержимый хохот портил печальную картину, которую Лори так стремился создать. Джо не желала умещаться в оперу ни за какие деньги, и ему не оставалось ничего иного, как оставить ее в покое со словами: «Молвить не в обиду, ну и мука же с этой девчонкой!» – и схватить себя за волосы, как подобает отчаявшемуся композитору.
Когда же он оглянулся вокруг в поисках другой, менее неподатливой девицы, каковую можно было бы обессмертить в мелодии, память тотчас предложила ему одну такую с самой услужливой готовностью. У этой тени оказалось много лиц, но у нее всегда были золотистые локоны, ее окутывало прозрачное облако, и она плыла пред его мысленным взором в увлекательном хаосе из роз, павлинов, белых пони и голубых лент. Лори не дал этому благодушному видению никакого имени, но взял его в качестве своей героини и вскоре очень к этой героине привязался, да она и стоила того, так как он наделил ее всеми талантами и добродетелями на свете и провел невредимой через такие испытания, что совершенно уничтожили бы любую смертную женщину.
Благодаря этому вдохновению Лори некоторое время продолжал свой труд без сучка без задоринки, однако работа постепенно утрачивала свое очарование, он забывал сочинять музыку и сидел, задумавшись, с пером в руке или бродил по веселящемуся городу с целью найти новые идеи и освежить свой ум, который, казалось, в эту зиму находился в несколько неустойчивом состоянии. Он успел сделать не так уж много, но очень много размышлял и пришел к выводу, что с ним, вопреки ему самому, происходит какая-то перемена. «Вероятно, во мне закипает гениальность. Пусть закипает потихоньку, посмотрим, что из этого выйдет», – сказал он себе, в то же время втайне подозревая, что речь может идти вовсе не о гениальности, а о чем-то гораздо более обыкновенном. Чем бы это ни оказалось, оно закипало явно с какою-то целью, ибо его все сильнее и сильнее стала тревожить собственная беспорядочная жизнь, он затосковал по какому-нибудь настоящему, честному делу, каким он смог бы заняться, отдавшись ему и душою и телом. В конце концов он пришел к мудрому заключению, что не всякий любящий музыку человек способен стать композитором. Возвратившись с одной из великих опер Моцарта, великолепно поставленной в Королевском театре, он просмотрел свое сочинение, сыграл несколько самых удачных пассажей, посидел, устремив взгляд на бюсты Мендельсона, Бетховена и Баха, которые, в свою очередь, благосклонно взирали на него. Затем, поддавшись порыву, принялся страницу за страницей рвать ноты собственного творения и, когда последние клочки бумаги вылетели из его рук, серьезно сказал самому себе:
– Она права – талант еще не гениальность, и ты не можешь сделать его таковой. Гениальная музыка выбила из меня тщеславие точно так, как Рим избавил от него Эми, и я не стану больше обманываться. Но что же мне делать теперь?
