Оставив эту фразу незаконченной, Лори схватил бумагу и перо и написал Джо, что не может ни на чем остановиться, ни за что взяться, пока у него остается хотя бы малая толика надежды, что она когда-нибудь изменит свое решение. Не сможет ли она, не захочет ли она… не позволит ли она ему возвратиться домой и быть счастливым? Ожидая ответа, он ничего не делал, однако был полон энергии, так как им овладело лихорадочное нетерпение. Наконец ответ пришел и весьма эффективно направил его мысли в одну точку, ибо Джо решительно не смогла и не захотела. Она была поглощена заботами о Бет и не желала слышать ни слова о любви – никогда. Далее она просила его быть счастливым с какой-нибудь другой девушкой, но сохранить маленький уголок в его сердце и для любящей его сестрицы Джо. А в постскриптуме она выразила свое желание, чтобы он не говорил Эми, что Бет стало хуже, что к весне Эми сама вернется домой и незачем омрачать ей последние дни за границей. Времени, слава богу, еще достаточно, но пусть Лори пишет Эми почаще, не давая ей чувствовать себя одинокой, беспокоиться и тосковать по дому.
«А я и сам того хочу, напишу сейчас же. Бедная девочка, боюсь, ее возвращение домой будет таким печальным!» И Лори раскрыл свой секретер так, словно письмо к Эми было достойным завершением фразы, не оконченной несколько недель тому назад.
Однако письма в тот день он писать не стал, потому что, когда он принялся разбирать свои самые нужные бумаги, ему попалось на глаза кое-что, сразу изменившее его намерение. Замешавшись среди счетов, паспортов и разных деловых бумаг, в одном из отделений секретера лежали несколько писем от Джо, а в другом – три записки от Эми, тщательно перевязанные ее голубой ленточкой и нежно напоминающие об увядших розочках – тех, что она дала ему в Вальрозе, а он их тогда сохранил. Полураскаиваясь и полупосмеиваясь, Лори отобрал все письма Джо, тщательно их разгладил, сложил и аккуратно уложил в один из маленьких ящичков секретера, постоял с минуту, задумчиво поворачивая колечко на мизинце, потом медленно его снял, положил на письма, запер ящик и отправился слушать торжественную мессу в собор Святого Стефана, чувствуя себя так, словно только что свершились похороны, и, хотя это не было тяжкой бедой, месса казалась ему более подобающим времяпрепровождением, чем писание писем очаровательным юным леди.
Тем не менее письмо вскоре было отправлено, и на него тут же пришел ответ, так как Эми тосковала по дому и призналась ему в этом с самой восхитительной откровенностью. Переписка пышно расцветала, всю раннюю весну письма летели и туда, и сюда с безупречной регулярностью. Лори продал бюсты композиторов, сделал «спички» из обрывков своей оперы и вернулся к деду в Париж, надеясь, что кто-нибудь вскоре туда приедет. Ему отчаянно хотелось поехать в Ниццу, но он не собирался этого делать, пока его не пригласят, а Эми не приглашала его, так как у нее в это время происходили некие собственные небольшие переживания, из-за которых она очень желала избежать испытующих взоров «нашего мальчика».
Фред Воун вернулся и задал ей тот вопрос, на который она когда-то решила ответить: «Да! Благодарю вас!», но теперь сказала «Благодарю вас, нет!» – вполне доброжелательно, но твердо, ибо, когда время ответа пришло, отвага ее покинула и она вдруг обнаружила, что необходимо нечто большее, чем деньги и высокое положение, чтобы утолить то новое томление, что переполняло ее сердце любовными надеждами и опасениями. Слова «Фред неплохой парень, Эми, но не из тех мужчин, каких вы могли бы полюбить…» и лицо Лори, когда он их произносил, все время вспоминались ей столь же неуклонно, как и ее собственные, когда она – пусть не словами, но взглядом – ответила ему: «Я выйду замуж по расчету». Теперь все это ее тревожило, ей хотелось бы взять свои слова и взгляд обратно, это было так неженственно! Ей не хотелось, чтобы Лори счел ее бессердечной светской особой. Ей теперь уже и вполовину не так сильно хотелось стать украшением общества, как быть женщиной, достойной любви. Она радовалась, что он не возненавидел ее за то, что она наговорила ему столько ужасных вещей, но воспринял их просто прекрасно и стал к ней еще добрее, чем раньше. Его письма были для нее таким утешением, ведь письма из дома приходили вовсе не регулярно, а когда все-таки приходили, не могли и наполовину удовлетворить ее так, как письма от Лори. Отвечать на них было не только удовольствием, но и долгом, ведь бедный мальчик был покинут и одинок и нуждался в ласке, поскольку сердце упрямой Джо по-прежнему оставалось каменным. Джо следовало бы сделать над собою усилие и попытаться полюбить Лори. Вряд ли это было бы так уж трудно: очень многие гордились бы и радовались, если бы такой милый юноша их полюбил. Но ведь Джо никогда в жизни не поступает так, как другие девушки, так что ничего иного не остается, как быть к нему очень доброй и относиться как к брату.
