И точно: с тех пор они уже никогда его не видали и не слыхали о нем вовсе ничего.
Выездил я в свой век, мало ли по свету! Был и в Змиеве, и в Чугуеве; а в другую сторону еще и того дальше. Проезжал Ахтырку, доезжал до Лубен, и в Прилуке жил. Там-то знал я этого Семена Ивановича. Он уже вышел из военной службы. Злодеи турки прострелили ему ногу и левую руку отрубили.
Раз лежали мы у него в саду под липою и курили трубки. Тут я спросил его:
– Отчего он так покалечен? Иной возвращается с войны цел, здоров и даже порохом не окурен, хотя и рассказывает, что такие и такие города брал.
– Оттого, друг мой, что я сам искал смерти! – сказал Семен Иванович, вздохнувши тяжело. – Не успела поджить нога, я опять на коня. Отрубили руку. Пока вылечился, заключили мир… и замыслы мои все уничтожились.
– Зачем же вы искали себе смерти? – спросил я.
– Любовь! – отвечал он, вздохнув еще тяжелее и погрузился в мысли. Потом начал говорить:
– Я так любил одну девушку, далеко, в Харькове, что чуть не сошел по ней с ума! И было от чего! Любил ее неизъяснимо! Она была из простых, дочь обывателя. Вижу, что я без нее не могу жить. Подумал – подумал… что же? Она меня любит… А как была хороша, какой ум имела, как здраво судила обо всем… Я надеялся скоро образовать ее, и она точно была бы редкою женщиною… Что же? Не захотела выйти за меня. А чтобы не увлечься любовью и моими убеждениями, так она в отсутствие мое, с большим усилием, принудила себя обвенчаться с отцовским работником, чтобы удалить себя от меня, чтобы я, женясь на ней, не подвергся стыду, нареканиям и всему прочему.
Правду сказать: когда я увидел ее
Конечно, мы смеемся с людской неправды, но иногда бывает прискорбно. Жена моя, по характеру своему, переносит все равнодушно. Но что было бы с Галочкою, если бы на ней я женился? Она с своим умом, с чувствительностью, с любовью ко мне, не перенесла бы унижения к себе для меня и точно умерла бы!
Сяк-так, я нахожу спокойствие в семье своей. Жена, далее меня, ничего не желает; лишь бы я был подле нее, а прочее для нее ничто. Наградил нас Бог детьми, которые, кажется, усладят мою старость. Всегда вспоминаю Галочку и благодарен ей от полноты души, что она предусмотрела все и отвратила от нас обоих вечные бедствия. Видно, она больше людей знала, нежели я… А как любила меня!.. – Тут он задумался и долго все думал, наконец сказал: – И вспоминания горьки! Не облегчу ли я скорби своей, рассказав тебе все подробно?
И он рассказал мне все, что у них было с Галочкою, в Харькове, на Гончаровке. Потом заключил:
– Какой же геройский подвиг ее! Каково самоотвержение! Вот любовь!
Скоро после того я возвратился в Харьков. По старой привычке отправился ходить по улицам на Гончаровке; хожу – и, ах, я тогда был еще молод! поглядываю на красивых девок, сидевших, по слу чаю воскресного дня, у ворот кучами. Далее проходя, вижу, сидят на призьбе девка и молодица… кроме того, что молоденькие, но притом еще как были красивы! Одним словом, прелестные!..
Трудно было решить, которая из них, молодица или девушка, была прекраснее!..
Я, по молодым летам и по старой привычке, как заметил их, так и остановился как вкопанный!.. Стою, любуясь ими… и только! Поверьте слову. Как вот и отозвалась… женщина, не совсем старая, но уже подходящая к пятидесятому году, потому-то я и не заметил ее, хотя она и сидела подле них и держала на руках дитя. Вот она и спросила меня:
– А чего вам, панночку, треба?
Такой вопрос меня смешал. Мне ничего не было нужно, и я хотел только вдоволь наглядеться на прелестные, попавшиеся мне на глаза, личики; но надо же было что-нибудь отвечать? Как-то мне пришло на мысль, что я на Гончаровке; а тут вспомнился и Семен Иванович, и Галочка; то я, чтоб изворотиться, сказал:
– Мне нужно бы узнать… не знает ли… кто..?
– Кого? – спросила так же женщина.
