– Надобно же, сыночек, что-нибудь думать, – сказала мать, – посмотри на людей, посоветуйся с ними, куда бы пойти тебе для лучшего заработка?.. Спросился бы еще у Лискотуна, тот уже чего не знает, все знает. И нагляделся-таки в свет. А сколько зарабатывает! уже что мать его: беднее меня была; теперь же поди с нею! одета, как мещанка. Или он, как нарядится в праздник и выйдет на улицу, так куда против него и писарь наш! а денег, и всякого добра, мало ли он приносит? спроси, сыночек, его; пускай бы посоветовал, куда пойти тебе, или вместе бы с ним пошел.
– Спрашивал его, мама! Просил, чтоб взял меня с собою, чтобы вместе зарабатывать. Посмотрел на меня быстро и, долго так смотревши, отошел и слова не сказал. А потом все уже от меня удалялся. Пускай он себе остается! он богат, так и гордится против меня, бедного. Не хочу его затрагивать, буду сам по себе. А что, мама, думаю еще идти в губернию, не будет ли там счастья?
Как ни хотела мать, чтобы он разбогател, но при мысли отпустить его в такую даль, в губернский город, испугалась разлуки с ним.
– Ох, сыночек, мой голубчик! Близко ли же это? ведь полтораста верст!.. На кого же ты нас оставишь? да как и сам такую даль пройдешь? ведь это на конце света!.
– Что же делать, мама? в последний раз пойду. Коли не будет и там счастья, никуда больше не пойду. Как будет, так и будет. Под лежачий камень и вода не бежит.
Тужила, горевала мать, плакала крепко жена, а нечего делать! проводили своего Трофима в губернию, где, слышно, собирается многочисленная ярмарка об Успеньевом дне; со всех мест съезжается много купцов, привозят множество разных товаров, и слышно, что, при счастье, можно хорошо заработать.
Трофим наш пришел в губернский город, доспросился, где становится ярмарка. Народу ужасное множество, и протолпиться не можно. Пробирается он между людьми, и не знает сам, куда и для чего. Думает, не отыщет ли места, где ищущие работы сидят… как вот, кто-то схватил его за руку и спрашивает:
– Земляк! не ищешь ли работы?
Трофим глянул на него, видит – купец, но такой уже купец, что бороду бреет и ходит во фраке. Он поспешил снять шапку, поклонился и говорит: ищем,
– Честный ли ты человек, не бездельник ли, не ленив ли?
– Отроду не сделал никому никакого худа. У меня этого и в помысле нет. Работать же будем, как сами увидите.
– Ступай же за мною.
Вот и привел его к своей квартире. На дворе много повозок, накладенных ящиками, коробами с товаром. Хозяин приказал:
– Смотри, как придут извозчики с лошадьми, так пусть запрягают и везут весь товар к моей лавке. Они знают, где она. Ты будь при них и с ними снесешь все ящики в лавку, и не отходи от лавки, пока я приду. Вот и товарищ твой.
Взглянул Трофим на подошедшего товарища, а это Денис Лискотун, только уже не так жив и весел, как был в своем селе; платье на нем старенькое, подпоясан веревочкою, и шапка негодная.
– Здравствуй, брат Денис! – тотчас приветствовал его Трофим, – откуда ты взялся тут?
– Да, откуда! Ведь же ты, и от роду не бывши здесь, да примчался же; а я и часто бываю.
Пустился в расспросы. Трофим узнавал от него, как лучше и чем прибыльнее зарабатывать, какие цены в день и как что водится. Денис же и говорить с ним не хочет: скажет слово, точно, как не евши, и отвернется от него.
«Как я гляжу на него, – думает себе Трофим, – так он здесь еще более гордится, чем в нашем селе! И притворяется бедным, чтоб больше цену взять за работу. Чёрт знает, как хитер!»
Хозяин обрадовался, что оба работника его с одной деревни и приятели между собою. Приказавши им что делать, пошел, а про цену, почем будет платить Трофиму в день или понедельно, не сказал.
Затужил Трофим и спрашивает Дениса, что делать?
– А враг его возьми? – сказал сердито Денис, – когда не по нашему желанию заплатит, так мы и сами себя наградим. Только держись и слушай меня, так будем на век с хлебом.
Трофим удивился немного, слыша так рассуждающего Дениса, а потом и оставил без внимания, подумав: «Что он это говорит?» – и начал обходить телеги с товаром.
Явились извозчики, запрягли телеги и перевезли товар к лавке; снесли, сложили, как вот пришел и хозяин. Рассчитавшись с извозчиками, отпустил их, притворил лавку, отбили ящики и начали вынимать товар. Господи милостивый! Все же то серебро да золото! ничего нет деревянного, и костяного, все серебряное, все серебренное и золотое! И ложки, и тарелки, и ножи, и вилки; есть и чаши господские и всякого товару множество! Много было и церковного; а табакерок, серег, перстней, так точно можно было мешки наполнить!
Работники вынимают и подают хозяину, а тот разворачивает и расставляет… Трофим, впервые отроду видя такие дорогие вещи, боится и взглянуть на них, а Денис и нужды нет! Еще когда, что, то на руке и взвешивает, будто знает толк. Как же Денис, бывав прежде при таких делах, понятливее и проворнее Трофима, то хозяин первому и поручает больше, чем Трофиму, который в первый раз видит такую ярмарку и такие вещи, и во сне им невиданные, так оттого он и неловок и кажется непонятливым.
