Малороссийская проза полностью

Кир. Петр. (читает письмо). «Возвратясь из столичного города Санкт-Петербурга, где я провел три месяца, располагаю навестить вас с моим семейством. Причем, будет и еще один мой родственник, любопытствующий видеть ваши агрономические учреждения, и, если благопринято вами будет, присоединить свои познания к вашим и усовершенствовать благосостояние семейства вашего. До свидания, мой почтеннейший!» – Ого! Уже называет «Мой почтеннейший!» Вот каково побывать в столице! И сколько в немногих строках наставил модных слов? Теперь к нему ни приступу. Когда еще собирался только выехать в Петербург, так уже всегда носил манишку с большими складками и блестящею пуговкою, а теперь у него, полагать должно, и не одна такая пуговка. Что же, маточка. Будем ожидать.

Фенна Ст. Конечно, будем ожидать, отказать нельзя. Так послал бы за Шельменко; он все знает лучше, нежели я. Так он бы…

Кир. Петр. И, полно уже, душаточка! Не вспоминайте того…

Кирилл Петрович, взяв за руку Фенну Степановну, повел ее к дому. Она положила к нему на плечо свою голову, и оттого они шли тихо, и что говорили, не слышно было; только и видно, что он почасту целовал руку ее, а изредка целовал в голову или щеку, – не умею сказать: неясно было видно.

Сколько хлопот нашей Фенне Степановне! А Мотре еще и больше! Прежде всего отпущена на кухню вся должная провизия для ужина. Фенна Степановна беспрестанно «кухарю» подтверждала, чтобы все было изготовлено чисто, вкусно и жирно, и для того приказывала неоднократно Мотре не скупиться и выдавать всего вдоволь, но Мотря была себе на уме: обвешивала и обмеривала кухаря, как и всегда, окороки, масло коровье и прочее такое, кроме учета, отпускала не первой доброты и на возражения кухаря отвечала:

– Так что же, что барыня приказала отпускать лучше? Не у барыни на руках, а у меня. Она поприказывает, а на мне спросит, как не станет. Пускай как приедут лучшие гости, тогда и будем выдавать лучшее. Для этих «Опецков» и это годится; они и дома того не едят.

Я и говорю, что Мотре было больше хлопот, нежели самой барыне. Та думала только о настоящем, а Мотря смотрела вдаль и рассчитывала на последующее и предбудущее. Фенна Степановна, как радушная хозяйка, ценила одинаково всякого гостя, одолжающего ее своим посещением, а Мотря различала достоинства их, соображала состояния гостей, а более рассчитывала, могут ли приезжие одинаковым образом угостить барыню ее? Если она находила, что «куда им против нас!», то отпускала окороков не так удачно выспелых, птицу не совсем откормленную, масло не из меньшей кадочки, где было чистое, майское, без всякой примеси, а выдавала из большой кадки, где было всякое, сборное, для своих господ.

Фенна Степановна только приказывает, а Мотря исполняет: выдает лакеям сюртуки, сапоги; надсматривает, чтобы заранее оделись; отбирает вчерашние огарки… и одного не досчитывается!

Злодей Кузьма, буфетчик, даже из-под глаз ее успел один утянуть, и пока она отыскивала по горячим следам, он уже употребил его на смазку сапог своих и поделился с Трошкою, бариновым камердинером. Постойте же вы, канальи! Она вам этого никогда не забудет! А между тем ей досадно, что ее обманули. А тут везде хлопоты: чистят двойные подсвечники, одинарные, вправляют в них сальные свечи домашнего приготовления, они тускло, но зато долго горят. Мотря провела и самую Фенну Степановну, распорядившую сделать тонкие светильни, а Мотря убавила еще одну нитку, и дело ладно было; одной свечи становилось на три вечера, а что неясно горели, не беда! Какая бы ни была свеча, все не солнце, так и ничего. В другом месте мальчишки, недавно взятые во двор, чистят столовые ножи, но не те немецкие, что барин еще к свадьбе своей купил в Ромнах на ярмарке; те на завтра, к обеду, а теперь пойдут тульские, что выменены у разносчика за две четверти овса. Мальчишки усердно отчищают показавшуюся кое-где ржавчину, и как сухой песок неудачно отчищает, то препроворно они увлажнивают его. А там посуду перемывают, в комнатах с мебели сняты чехлы, свечи расставлены, но не зажжены. Третий самовар кипит воды, чашки приготовлены, ложечки вынуты, сухари, сливки, все готово.

Фенна Степановна, облачившись в свой распашной капот и взложивши на голову имеющийся для таких необыкновенных случаев чепчик, с глиняным подсвечником в руке, в коем пылал догорающий сальный огарок, ходила по гостиной и осматривала, вся ли мебель в порядке, сняты ли затрапезные чехлы и нет ли пыли или чего нечистого на ситцевых подушках. Поминутно посылала колченогую Ваську послушать, не едут ли гости; видеть же не можно уже было, потому что был темный вечер. Васька возвращалась и все с одинаковым донесением:

– Нету, барыня, не слысно.

Один только раз она дополнила свой рапорт замечанием:

– Только и слысно, сто бресут поповы собаки; так они так, на кого-нибудь, так зараз и бресут. Там такие злые, что не можно! Одному целовеку недавно усю свиту порвали.

– Пойди еще послушай, – прервала Фенна Степановна и продолжала рассуждать сама с собою: