Вся дорога была покрыта сверкающим, как жемчуг, снегом. Я писал уже о хунаньских снегах. Но мне никогда не надоедает это делать. Снег на западе Хунани удивительно чистый, куда белее, ярче и искристее пекинского. Если на западе Хунани идёт снег, то это именно снег, а не что-то ещё. В Пекине со снегом в нагрузку ты часто получаешь промышленные отходы, песок и пыль. Разве может такой снег сравниться с хунаньским?
Под снегом земля Хунани становится ещё более безмятежной. Всё прячет снег – пересуды птиц, лай собак, громкие крики петухов. Слышно только дыхание снега. Его вдохи и выдохи пронзительным холодом втекают в лёгкие, яркой свежестью бьют в нос, и от них воцаряется ясность и бодрость духа. Горы то возносятся вверх острыми пиками, то опадают, покрытые снежной бескрайностью, в которой теряется глаз. По ним вьётся нежная и причудливая снеговая граница. Это рама, обрамляющая снег. Внутри этой рамы – деревья, покрытые снежными накидками, дома, набросившие снежные одеяла, и копны сена, принарядившиеся в снежные курточки.
Всю дорогу дядька с женой рассказывали мне про маму. Я плакал. Щемило сердце.
Дядя рассказывал, что жизнь у их поколения была сложной и отношения внутри семьи выстраивались совершенно по-особому.
У бабушки было четверо детей: мой первый дядька, мамина старшая сестра, мама и сам дядя из Лянцзячжай. Старший сын был от другого отца. Когда его отец умер, бабка вместе с маленьким дядей переехала в Сячжайхэ и снова вышла замуж. Там она родила троих детей. Когда её нового мужа забрили в солдаты и он пропал без вести, бабка вместе с детьми оказалась в Лянцзячжай, опять вышла замуж, но уже больше не рожала.
Дядя знал только это. Больше ничего.
– Сколько ты не был в Хуаюане? – спросил я.
– В детстве мы несколько раз ездили на Новый год. Ещё мы со старшим братом прятались там от гоминьдановских забривал. В 1952 году мамы не стало. И мы больше не возвращались.
Прошло шестьдесят лет. Наверняка от прошлого не осталось и воспоминания. Кто знает, что сохранило время?
– А ты помнишь, как звали бабушку и дедушку? – снова спросил я.
– Я тогда ещё не слезал с рук, росту во мне не было и метра. Да и говорил не особо. Увы, имён не помню. Знаю только, что отец был старшим в семье и фамилия его была У. А бабушка твоя звалась Ян Вторая.
Моё сердце сразу стало холодным, как лёд. Как же так вышло, что дядя не знал даже имён собственных родителей? Как теперь искать? Я всегда думал, что в семье было только трое детей, но теперь выяснялось, что был ещё старший брат! Единокровный брат! Выходит, не так уж отлична была мамина судьба от моей!
Я поспешно спросил:
– А как звали старшего брата, помнишь?
– Как не помнить! всё-таки росли вместе. Его звали Яо Лаобэй.
– А откуда был его отец?
– Из Лаохоупина.
Тогда я предложил сначала поехать в этот Лаохоупин.
Дядя с тётей согласились.
Дорога до деревни была нехорошая. Машина прыгала на каждой кочке и проваливалась в ямы. Потом ехать стало совершенно невозможно. Мы вышли и пошли пешком. Снег на тропе уже начал таять, дорогу развезло. Эта незнакомая трудная тропа вдруг показалась мне удивительно родной и знакомой. От моих шагающих ног к сердцу поднялось ощущение кровной, неразрывной связи с этой землёй, спокойствие, нежность, лёгкость. Я ясно увидел в грязи следы мамы и дяди, а потом – их удаляющиеся силуэты.
Вот верно говорят: есть бог на небе. Первый человек, которого я встретил у входа в деревню, оказался дальним родственником дядькиного сводного брата Яо Лаобэя. Его звали Яо Бэньсань. Дядькин старший брат был родным братом его деда. Он звал его дедушкой. Парню было лет тридцать. Он знал, кто такой Лаобэй, но никогда его не видел. Он повёл нас домой к своей тётке. Её муж, младший брат его отца, давно умер, осталась только она.
Ей было за восемьдесят, но она была ещё в здравом уме и трезвой памяти. Узнав, зачем мы приехали, она очень воодушевилась. Она позвала всех стариков, и они стали вместе вспоминать. Мне она, выходит, была двоюродная невестка, потому что её муж был племянником моего дядьки. Она была большая насмешница – в ней проглядывали дерзость, язвительность и бодрая энергия молодости.
Но даже ярко горевший огонь и радушное гостеприимство деревенских были не в силах растопить холод, что лежал у меня на сердце. Он был как снег, что покрывал Лаохоупин, – даже превратившись в воду, он оставался совершенно ледяным. Мы приехали слишком поздно. Никто не помнил старшего брата. И уж тем более никто не помнил его мать с маленьким сыном. Почти все их ровесники умерли. Стоило немалого труда отыскать хоть кого-то похожего возраста, но они уже были не в уме. Вспоминали, что да, действительно, был такой Яо Лаобэй, который уехал со своей матерью в Баоцзин, но больше не могли ничего сказать.
«Прошло уж больше шестидесяти лет, а вы только приехали, – говорили местные. – Где ж вы раньше-то были, родимые?»
Услышав это, я заплакал:
– Если б я только приехал раньше! Как я жалею обо всём!
Местные взялись утешать меня:
– Ну, приехали – и хорошо. До́бро!