Жизненная философия хунаньцев была проста: избегай бедности и не завидуй богатству, досадуй на живых, но не презирай мёртвых. Мама целыми днями лежала в постели и не могла пошевелиться. Она была как полумёртвая – разве под силу было ей цапаться с деревенскими, пытаясь вырвать себе хоть немного жизни? Разве могла она ссориться и драться, как раньше? Меряться силами с полутрупом, который одной ногой уже в могиле, и впрямь было бесчеловечно. А потому вся деревня стала ей сочувствовать, припоминать по капельке всё то хорошее, что мама им делала. Все решили, что искать пропитания с детьми на руках ей и правда было совсем нелегко, а целой семьёй унижать и обижать сирот – вовсе неправильно. Навещать маму приходила не одна тётушка Ханьин – к маме тёк нескончаемый поток гостей.
Те, кто побогаче, приносили пакетик сахара, несколько яиц. Те, кто победнее, просто болтали с мамой, помогали ей переворачиваться. Отчим, с которым они давным-давно развелись, тоже по временам ездил в уездный центр и привозил оттуда по килограмму свежего мяса. В конце года маме по всему не полагалось никакой доли в общем котле, и бригадир, с которым они жили прежде как кошка с собакой, специально доложил о ситуации в коммуну. Мы получили зерно в порядке помощи. Бригадир сам притащил мешок риса к нам домой со словами: «Это от коммуны, принёс вам, ешьте на здоровье. Как закончится, я попрошу ещё».
Не нужно было извиняться, ничего объяснять, вспоминать ранящее душу прошлое. Вся взаимная ненависть разошлась в слова и улыбки, в простые жесты помощи.
Мама сказала:
– Если б знала, что вы такие славные, давно б уже лежала парализованная.
Двоюродная сестра отчима, которая пришла проведать маму с яблоками, ответила:
– Ну тебя! Поправляйся лучше скорее, будем снова собачиться, как раньше.
Все смеялись до слёз.
Это была настоящая Хунань, настоящая деревня, настоящая человечность. Человек – существо очень простое. И очень сложное.
Вся его сложность и простота приходят от общества и культуры. Именно они определяют самого человека, влияют на его чувства и его характер. Сейчас я думаю, что деревенские унижали маму вовсе не от своей природной злости – за ними стояло несколько тысяч лет общей культуры, определявшей все их чувства и наклонности. Они говорили им, что сука всегда следует за кобелём, а курица – за петухом, а если эта несушка вздумает вдруг пойти на псарню, то это уже попрание всех приличий. Это супружеская неверность, достойная всеобщего порицания. Такие мысли и чувства пустили в сердцах глубокие корни, они не могли не влиять на сознание деревенских. Добрые от природы люди могли относиться к тебе с презрением, третировать тебя и притеснять. Но стоило тебе столкнуться с настоящей бедой, встать на пороге смерти, как вся их доброта, покоившаяся глубоко в сердце, вновь оживала, пробуждалась к жизни. Люди возвращались к своей настоящей сущности.
Но небо наконец смилостивилось над мамой – мимо нашего дома проходил странствующий травник из народа
Когда мама вновь встала на ноги, она всё равно не могла работать наравне со всеми. Она хромала на обе ноги и ползла по дороге медленно, как муравей. А раз так, ей не полагалось никаких трудодней – и никакого риса. За два года у мамы давно кончилась вся крупа и прочая еда. Если бы не помощь старшей сестры да тот рис, что приносил бригадир, мы бы давно умерли с голоду.
Люди говорили:
– Пускай твой Сюэмин возвращается, бросает к чертям свою учёбу. Так хоть какие-то руки в доме будут.
Но мама отвечала:
– Мой Сюэмин такой умница, ему бы учиться и учиться. Если он всё бросит, я не переживу.
– Да если жрать нечего, какая уж тут учёба? Здоровье сохранить поважнее будет.
– Пока я жива, мой Сюэмин будет учиться.
– Да зачем столько учиться? Так можно заучиться до чёртиков.
– Чем колодец глубже, тем вода в нём прохладнее. Чем больше учишься, тем умнее становишься. Разве нет в этом пользы? Каждая закорючка – это будущее зёрнышко риса.
– Тогда пускай Сюэцуй бросит учёбу. Всё одно уйдёт из семьи, всё без толку.
– Так она тоже разумница, почему бы ей не поучиться, раз брат учится? Какой палец ни укуси – всё одно каждый больно.
– Этому надо учиться, тому надо. Так и помрёшь с голоду.
– Ну подумаешь, голод. Этим меня не сломать. Пока кости целы, ещё поживём.
Мама говорила: «Только комары мрут от холода, а пчёлка божия всегда себе пропитание найдёт. Траве хватит и росинки – а с травой никогда не помрёшь с голоду».
С корзинкой за плечами и с мешком в руках, прихватив миску и палочки, хромая на обе ноги, она выходила из дома. Эта трудная дорога, эти вечные поиски пропитания стали потом в глазах людей из коммуны путём её тунеядства.
Дома оставалась только моя маленькая сестра.
Она сидела в комнате в полном одиночестве.