И мама, наполовину парализованная, в полном одиночестве брела по диким горам.
Не знаю, как мама, не восстановившись ещё полностью, шла, хромая, по этим бесконечным утёсам, переходила нескончаемые реки. Не знаю, сколь долгой, далёкой и трудной была эта дорога…
Она шла туда, где я учился.
За день она проходила один-два километра, не больше. Просто ползла. Сантиметр за сантиметром.
Стояла осень, время сбора урожая. Мама специально выбрала это время, чтобы отправиться на поиски – вымолить у осени жизни, питания, спасения.
Завидев поле, она останавливалась и начинала собирать на нём всё, что оставалось после уборки риса. Травинку за травинкой. Горсть за горстью. Зёрнышко за зёрнышком.
На нивах она подбирала остатки кукурузы, гороха, бобов, маша, батата. Крошку за крошкой. Щепоть за щепотью. Один за одним.
Такие остававшиеся на поле последние крупицы урожая называли оборышами.
Мама была как худая птица, вот-вот готовая пасть на землю, что скиталась по пустынным горам и полям. Опустив тяжёлые крылья, она искала себе добычу.
Когда темнело, мама просилась к кому-нибудь на ночлег. Нальют чашку воды, наложат миску риса – и ладно. Если ей отказывали, мама шла дальше. Когда поблизости не было жилья, она просто терпела голод, но если было невмоготу, то раскладывала костёр и пекла в золе батат или кукурузу, которые удавалось насобирать. Запивала их родниковой водой. Потом она находила себе навес над дорогой, углубление в скале или ещё какое-нибудь место, где можно было укрыться от ветра, стелила там солому и укладывалась спать.
В необъятной ночи тихо шуршали горные ветры, звёзды и луна прятались высоко в небе. Силуэты гор рисовались словно сквозь туман, подёрнутые дымкой, тёмные и плотные, как картонки декораций. Эти смутные чёрные силуэты были все разные – где-то насыщенные, где-то блёклые. Там, где деревьев было много, они были густыми, как тушь, и лепились комьями друг к другу. Где деревья росли редко, тёмные тени распадались на части, бледные и слабые, словно тушь, разведённая водой. Когда ветер задувал сильнее, эти чёрные миражи приходили в движение – поднимались и опускались, словно начинали течь. Привычные к их движению лягушки и птицы спали сладким сном, а безымянные насекомые неустанно звенели на все лады. Вся земля была этим сладкоголосым горным певцам их сценой, ночь – задником, а звёзды – прожекторами. Мама была их единственным слушателем. Боялась ли она, лёжа в своё укромном уголке, окружённая со всех сторон ночными звуками? Вспоминала ли о глазах своих детей, когда глядела на далёкие ясные звёзды? Думала ли о детских голосах, когда ей стрекотали в ночи насекомые и птицы? Развеивало ли это её одиночество, её страх? Согревало её? Наполняло смелостью?
Каждый день мама тащилась по дороге, собирала оборыши – по полтора-два с половиной килограмма за день.
В каждой деревне она останавливалась дней на десять, причёсывая её поля частым гребнем. Сама жизнь вынуждала её к этому.
Со временем все в окрестностях узнали, что в Шанбучи есть полупарализованная, которая собирает по полям оборыши, чтобы прокормить детей. Ей сочувствовали. Поэтому когда мама больше не могла идти от усталости или не в силах была перебраться через какую-нибудь вершину, эти незнакомые земляки сами приходили ей на помощь. Её вели под руки или тащили на спине. Если в какой-нибудь деревне как раз убирали урожай, добрые крестьяне специально оставляли на поле немного зерна, чтобы мама могла его подобрать. Многие отзывчивые люди зазывали её к себе домой на ночлег, на миску риса. Когда собранных оборышей оказывалось килограммов пять, они помогали маме отвезти их ко мне в школу или к сестрёнке домой.
Мама рассыпалась в благодарностях. Она даже просила считать её младшей сестрой – всё, чтобы потом как-то отплатить за доброту. Деревенские ничуть не чурались её. Они и впрямь называли её сестрой. Так у мамы в её несчастье появилось множество названых сестёр. В бесприютных скитаниях её названые сёстры помогали ей совершенно искренне и бескорыстно. Если бы не они, мама бы, наверно, давно упала на дороге и никогда бы не встала вновь. Эти люди были образцами чистой доброты! Они не стремились к блеску и не льнули к силе. Не пренебрегали бедными, не очаровывались богатством. Не нарушали обещаний, не были вероломны. Не бросали никого на произвол судьбы, не оставляли умирать без помощи. Многие были просто ангелами!
Так мама, опираясь на посох, два года собирала с полей оборыши – в самое чёрное, самое трудное время её жизни.
Когда её поймали, она как раз соскребала остатки на полях возле коммуны Цетун, то есть прямо рядом с моей школой.
Когда я начал работать, то встречался с несколькими из маминых названых сестёр. Я спрашивал их, почему они не сказали мне тогда, как всё было на самом деле. Они отвечали: «Разве мы могли? Ты был лучшим учеником во всей округе, единственной надеждой, светом её жизни. Если бы ты бросил от этого учёбу, разве не разбило бы это её сердце? Это было равносильно убийству».