Я совсем не искал причины своего провала в себе самом – нет, я винил маму в том, что она не смогла обеспечить мне нормальных условий, нормальной семьи. Я даже думал, что если бы я родился не в такой семье, где собачились изо дня в день, поливая друг друга последними словами, я бы ни за что не сдал экзамены из ряда вон плохо. Я думал, что если бы у меня были нормальные городские мама и тятя, мне бы вообще не пришлось сдавать экзамены – я мог бы преспокойно идти сразу на работу и у меня были бы отличные перспективы. Мне совсем не было стыдно перед мамой – наоборот, мне казалось, что это она мне крупно задолжала. Я не знал, за что мне довелось родиться в такой семье. Почему листок, оторвавшийся от ветки, принесло маме, в её плошку воды, где он мог только скользить по поверхности, лишённый всякой опоры? Я никак не мог взять в толк, почему небо было так жестоко ко мне, отчего не подарило мне хоть немного удачи. Если бы у меня было хоть немного удачи, мне не пришлось бы с бесстыдной надоедливостью торчать в деревне, терпеть унижение и презрение. Моя удача обернулась верёвкой, что на вершине успеха скрутила меня «козлом», чтоб притащить обратно в ненавистную деревню. Как тяжёлая, ржавая канга, она холодно опустилась на шею моей несчастливой судьбы.
Я не мог выплакать, выреветь своё горе. Только дулся и исходил желчью, сидя в четырёх стенах. Как только что-то было не по мне, я безо всякой причины спускал всех собак на маму с сестрой.
Они обе каждый день с большим тактом утешали меня, оберегая мои чувства. И избегали меня – из страха нарваться на внезапную, как разорвавшаяся граната, грубость.
Я был как фугас на минном поле. В моей груди были только капсюль, взрывчатка и запал. Дома пахло порохом.
Проблема заключалась в том, что мой фугас покоился не в собственном доме, а в комнатах моего дядьки. За два года до моего провала мы с мамой и сестрой перебрались к её брату, который жил в бригаде деревни Лянцзячжай уезда Баоцзин. Большая производственная бригада располагалась там в деревне Махучжай, возле села Шуйинь.
В тот год в деревне начали проводить программу перевода всех на систему семейной подрядной ответственности. Теперь закрепляли производственные задания за отдельными крестьянскими дворами. Чтобы освободить сельские производительные силы и решить проблему продовольствия и одежды, государство передало крестьянам поля и другие средства коллективного производства. Это сделало крестьян наконец самодостаточными и сытыми. Дядька и его жена очень переживали за нас, мыкавшихся по всему свету. Посовещавшись с родными и близкими, они забрали нас к себе. Внедрение системы производственной ответственности и делёж земли стали хорошей возможностью для нас присоединиться к дядьке и его семье. Мы даже могли претендовать на свой участок поля. Получив в свои руки землю, можно было зажить безбедно и перестать наконец скитаться.
На западе Хунани корень бамбука, глубоко запрятанный в земле, называли «нагайкой». Такие корни состояли из коленец. Из них вырастали другие корни, потоньше – от них пробивались к свету побеги. Из одних появлялись молодые остроконечные ростки, из других – новые корневища. Под землёй все корни соединялись воедино, переплетались коленцами в одну большую корневую систему. Над землёй шумел густой бамбук – докуда хватало глаз. Все ростки на поверхности и все «нагайки» внизу, плодившиеся как грибы, брали начало от одного корня. Всякая деревня, всякий посёлок в Хунани были как густые бамбуковые заросли, расходящиеся от одного истока. Один цеплялся за другого, кровь за кровь, плоть за плоть. Все были друг другу родные. Мама говорила: все повязаны одной цепью. Чьи-то мама с тятькой наверняка приходились кому-то дядей и тётей, тятин младший брат был чьим-нибудь зятем, а его жена – чьей-нибудь тёткой по материнской линии. Как ни крути – все были связаны.