Несмотря на это каждый думал о себе и строил свои планы на жизнь. Этих планов было много, как шерстинок на быке. Они скрывались от глаз, словно бамбуковый корень, и переплетались как попало, будто волокна конопли. Для того чтоб мы переехали, маминому брату и его жене пришлось немало похлопотать и поуговаривать. Целую вечность, день и ночь, они охаживали деревенских, обходя каждый дом и каждый двор. Ко всем заходили на своих двоих с задушевным разговором. Они обошли несколько сот дворов с подарками и рассказами о том, как плохо нам жилось в другом месте, сколько мы терпели обид и унижений. Дядя всячески подчёркивал, какой близкой была его связь с мамой, как он тосковал по ней. В этом месте он обычно начинал плакать, а его жена – тихонько вздыхать. Добрые от природы люди, не разводя долгих разговоров, всем сердцем принимали наше грядущее появление в деревне. Они даже помогали дядьке с тёткой составить представление о том, как уговорить остальных, и брали на себя эту работу. Другие же принимали их подарки и обещания, что если дядька станет главой большой производственной бригады, он не забудет их отблагодарить. На этом они всегда соглашались. Некоторые в лицо твердили, что согласны, но за спиной стремились подгадить: не только сами не откликались на уговоры, но сеяли раздор и советовали другим не соглашаться. Дядьке с тёткой оставалось только молча снести обиду и сделать вид, что они ничего не знают. С новыми подарками они опять приходили обивать пороги – уговаривали и так и сяк, пока не добивались согласия. Когда всех деревенских удалось уломать, дядька и его жена, которых просто распирало от благодарности, зарезали двух жирных свиней, что они в трудах растили целых два года. Устроили большой праздник, пригласили всю деревню. За малую милость воздали сто крат. Своими стараниями они купили уважение всей бригады. Нас троих приняли с искренним радушием. Как говорят в народе, засватано что запродано – уже не наше. Сказать по совести, в деревне Махучжай не было ни пяди нашей земли – вся земля досталась нам по доброй воле деревенских.
В горах Махучжай не было ни крупинки нашего песка – мы получили их только благодаря состраданию. Для деревенских мы были совсем чужие люди, нитка, которой случай велел вплестись в общую накидку, в объединяющий всех покров. Трудно, трудно было уговорить их отдать нам их землю, теперь, когда мы вынимали у них кусок изо рта! Стоило хоть одной семье не согласиться, и мы бы никогда не смогли перебраться к этим изумрудным рекам под сводами зелёных гор, никогда не влились бы в их связанную кровным родством семью. Но дядька с женой добились своего. Не знаю, сколько пар обуви пришлось им стоптать, сколько сладких речей наговорить, как долго изображать улыбку, сколько лет терпеть тяготы и обиды. Дядька с тёткой никогда ни у кого ничего не просили. Только из-за нас, родных по крови, согнули они свои гордые спины. Если дерево не расколет гром, оно склонится под ветром.
Дядька, его жена и десяток человек из деревни, совершив трудный переход через горы, переправили маму и сестру в Баоцзин. Я остался учиться в Гучжане. Хотя я не видел дядьку и его жену с рождения, я понял – благодаря этому переходу через горы, – что всё это время они тосковали по нам. Понял, что как ни вилась бы дорога на сотни
С парой масляных ламп в руках мама и деревенские стали тянуть жребий, чтобы разделить землю – поля и лес. Когда дошла очередь до мамы, она не стала тянуть палочку, а сказала: «Я не буду, что дадите нам – то и ладно. Дурные поля, лысые горы, скалы, ямы – всё примем как милость».
Мама говорила от сердца. Она всей душой была благодарна за то, что родные приняли её и хотели разделить с ней землю.
Но дядька с женой не могли пойти ей навстречу – разве они могли дать нам бросовый участок с камнями, с бедной почвой? Мы были их кровью, их родными. Им было бы стыдно перед поколениями предков.
Мама вытянула добрый участок. В тот день она безмолвно плакала. «Как подумаю об этом, так плачу. Мне, бессребренице, повезло с родными, повезло с моментом. Такую добрую землю получила – разве можно не плакать?»
Дядька с тёткой поселили нас в двухкомнатном флигеле позади своего собственного дома. Пристройка была сложена из веток и стеблей кукурузы, летом она вся продувалась ветром, а зимой там было холодно. В одной комнате стояла немудрёная мебель, во второй была кухня. Нары, на которых мы спали, стояли на верхнем этаже дядиного дома. Нас приняли как родных, окружили теплотой и заботой. Мама и сестра, уставшие от унижений и невзгод в Шанбучи, были очень рады этому доставшемуся так непросто дому, этой семье.