Один я никак не мог ужиться. Когда я вернулся после экзаменов в Баоцзин, у меня совсем не было ощущения, что я вернулся к себе домой. Хотя дядька и тётка очень заботились обо мне, а все родные в деревне относились ко мне очень хорошо, я не чувствовал себя как дома. Это был их дом, и я совсем не чувствовал связи с ними. Я восемнадцать лет скитался с мамой по разным местам – за эти годы мама так и не подарила мне сносного дома, и теперь, когда мы вынуждены были ютиться под чужим плетнём, мне было стыдно смотреть людям в глаза. Глубоко в душе я ненавидел маму.
За два года мама с сестрой влились в новую семью, вросли в эту землю. Я первый раз приехал к дядьке, всё там было мне чужое. Я не знал ни обстановки, ни земли, и даже самые сильные родственные чувства не могли растопить моей отчуждённости. Я всё время торчал в школе, где обо мне заботились ученики и учителя, где меня берегли и осыпали похвалами. Моё сердце навсегда осталось там. Мне куда больше хотелось, чтобы школа стала моим домом. Особенно после того, как я провалил экзамены и вместо того, чтобы вернуться на родину триумфатором, обескураженно бежал обратно. Я был разочарован. Мне не на что было опереться.
Я никогда не думал о том, что был единственным мужчиной в семье, что я должен был стать её опорой. Тем более мне не приходила в голову мысль о том, что я должен был обеспечить сестре и маме надёжное укрытие, должен был сам выстроить им дом. Я думал только о том, что мама – причина всего. Восемнадцать лет скитаний, восемнадцать лет бегства, восемнадцать лет тщетных усилий после катастрофы моего поступления обернулись лютой ненавистью и злобой. Они взорвались во мне, как вулкан.
Я встречал маму суровостью и злоязычием.
Я впадал в ярость и метал громы и молнии.
Стоило маме заговорить со мной, и мой порох воспламенялся, обжигая всё вокруг. Даже когда мама с сестрой не заводили разговор, я всё равно находил повод взорваться. Мама и сестра были как пуганые вороны. Они плакали целыми днями. Дядька, его жена и все деревенские только переглядывались. Они отказывались верить, что я такой буйный и непочтительный сын.
Я тоже не знал, откуда взялись во мне это буйство, эта дерзость.
Жестокая игра, в которой я определённо проиграл, покоробила мою волю и изменила моё сердце. Я слишком сильно хотел, чтобы экзамены перекроили мою судьбу, чтобы я ушёл из семьи в вольное плавание и начал новую жизнь. Но они жестоко, бездушно изорвали мой единственный пропуск в неё, перерезали мой спасательный трос. Разве я мог не измениться от отчаяния?
Я был раздражительным, погружённым в свои переживания. У мамы болела за меня душа. Никто не поймёт сына лучше матери. Мама прекрасно знала, какая боль сковала моё сердце. Она отбросила собственную боль, чтобы излечить мою. Как бы я ни кричал, как бы не бесился, она не говорила мне ни слова поперёк. Мама не позволяла мне работать в поле. Она бы никогда не позволила мне, чего бы это ни стоило. Мама работала на земле вместе с сестрой.
Люди не понимали её:
– Сюэмин так относится к тебе, почему ты не разберёшься с ним?
Мама отвечала:
– Это я не дала им хорошей жизни, я перед ним в долгу. Если он не будет злиться на меня, на ком ему ещё вымещать свою злость?
– Сюэмин уже большой парень, пускай идёт трудиться».
– Он до этого всё в школе учился, никогда на земле не работал, он не сумеет. Как засядет за книги, глядишь, добьётся успеха.
Я действительно целыми днями сидел дома за книжками. На сердце у меня было паршиво, ничего не оставалось от прочитанного. Я думал попробовать снова сдать экзамены. Меня совсем не радовало, что мои мечты оказались разбиты в пух и прах. Я не хотел оставить их, не верил, что дуло судьбы вновь собьёт меня в высоком полёте.
Мама говорила:
– Сюэмин, ты бы позанимался, поехал бы обратно в школу ещё на годок.
Я отвечал:
– Это не твоё дело!
– Пусть не моё, но деньги откуда-то надо же взять.
Я знал, что у мамы не было денег, и мне было стыдно продолжать тратить её сбережения.
– Сам позанимаюсь, без всех!
Сестра тоже вставляла своё слово:
– Ты бы поехал в школу. С учителями как-то сподручнее будет.
– Да что ты вообще понимаешь? Чего лезешь? Занимайся своей учёбой!
– Чего мне учиться? Я лучше останусь работать с мамой. Всё равно мне не поступить, что толку тратить время?
Я в панике уставился на маму с сестрой и не находил слов.
Сестра не могла не поступить. Она была первая в параллели. Стены из кукурузных стеблей были сплошь заклеены, как газетами, наградными грамотами за успехи в учёбе и сертификатами «ученика “три хорошо”».
Я очень переживал за сестру и хотел, чтобы она продолжала учиться. Но сказал я нечто совсем другое, лишённое всякого сочувствия.
– Учись не учись – не моё дело. Хочешь, чтоб все в деревне показывали на меня пальцем? А вот я не хочу, чтобы все твердили, что я только о своей учёбе думаю, а тебе не позволяю. Нечего тут прикидываться невинной овечкой!
От этих слов сестра зашмыгала носом и заплакала.
Я, конечно, принимал добрые намерения за дурные.