На самом деле я давным-давно знал ответ учителя. Когда я звонил, чтобы узнать свои результаты, он посочувствовал мне и сказал, что если я решу продолжить занятия, школа не возьмёт с меня за это ни юаня. В школе не хотели, чтобы их лучший ученик похерил все свои успехи.
Но я считал, что заниматься в школе после того, как провалился на экзаменах, стыдно. Ужасно стыдно перед всеми.
– Что тут стыдного? – говорила мама. – Это ж не воровать, не грабить. Учись! Чтоб заработать на хлеб, непременно нужно учиться!
Пока я шатался в нерешительности, из-под сени тёмных туч вдруг пробился луч света, озаривший перекрёсток моей судьбы. Лучи солнца и капли дождя упали на него одновременно – и поднялась радуга новой жизни.
Из деревни, где я родился, Аоси, за мной пришли двое.
Это были дядька Вэньгуй и мой единокровный брат Сылун.
Я в первый раз видел своего брата.
Сылун был молчаливый, немногословный. Кожа у него была загорелая до черноты, а тело тугое и жилистое. Он был совсем взрослый мужчина, лет тридцати, но когда говорил, то краснел и опускал голову.
Когда мы встретились, то не рыдали обхватив голову, как родные братья. Восемнадцать лет скитаний возвели между нами высокую, толстую стену. Мы были друг другу совсем чужие. После того как я узнал от деревенских, что тятя меня бросил, приезд брата не поднял на сердце ни малейшей ряби.
А вот мама удивилась и обрадовалась.
Хотя она тоже много лет не видела моего старшего брата, мама сразу его узнала. Она с нежностью позвала его по имени.
Потом она притянула его к себе и сказала:
– Это твой брат, Сылун.
Я ничего не ответил.
В словаре моей бродяжьей жизни не было слова «Сылун».
Брат тоже ничего мне не сказал. Вместо этого он прошептал:
– Мама.
Я ужасно удивился. У меня появилось странное, трогательное чувство. Все эти годы я ненавидел маму и никогда не звал её «мама». Брат сразу стал мне симпатичен. Я представил себе, как мама должна была относиться к нему тогда, много лет назад.
Дядька Вэньгуй сказал:
– У нас поговаривают, что вы вернулись в Баоцзин. Это радостные вести. Восемнадцать лет назад вы как ушли, так не было ни слуху ни духу, мы уж не знали, живы вы или нет. Сейчас наш малыш Сюэмин стал вон какой большой – все хотят, чтоб он наведался в деревню, хоть посмотреть на него. Вы бы прописались у нас, в Аоси.
Пока дядька болтал своё, Сылун всё время украдкой поглядывал на меня. В его смятённом, запутавшемся взгляде читались волнение и беспокойство. Волнение было от того, что он обрёл потерянного так много лет назад брата. Беспокойство – от того, примет ли брат его.
– Я не против, – сказала мама. – Если Сюэмин хочет, пусть отправляется. Не хочет – не надо. Мы все ноги себе истоптали, лишь бы найти нормальное, спокойное место.
Не успела мама договорить, как я перебил её и холодно бросил:
– Не пойду!
– Из-за мамки с сестрой беспокоишься? – сказал дядька. – Так пусть они тоже пойдут.
Я покачал головой:
– Нет, просто не хочу.
Тут Сылун сказал:
– Не бойся, брат. Я и твоя невестка позаботимся о маме с сестрицей. Они ни в чём не будут нуждаться.
Я холодно усмехнулся:
– Не будут нуждаться? Мало они настрадались! Не пойду!
Я говорил одно, а на сердце было другое: восемнадцать лет мы терпели одни лишения, но кто из вас приехал за мной? кто захотел взять меня к себе? Теперь я вырос, могу сам прокормиться, а вы, лицемеры, пришли за мной – разве я пойду с вами? Я сам так отношусь к сестре и маме – разве можно поверить, что вы будете относиться к ним лучше? Что за чушь!
Так я выпроводил брата и дядю.
Я ненавидел свою родную деревню, ненавидел всех её обитателей. Мне не нужно было, чтобы они теперь лебезили передо мной. Разве я не жил прекрасно без них целых восемнадцать лет? Когда дядька с братом уходили, ступая в лучах закатного солнца, его отсветы ложились мне на сердце не осенним зноем, но зимним унылым холодом.
На тропке, что вела прочь от дома через заросли камелий, маячили, как в стоп-кадре, их разочарованные, печальные спины.
Потом я часто вспоминал о них. Особенно о брате. Эта красная от глины тропа, сам не знаю как, превратилась в пуповину, что соединяла нас с ним, связывала меня с родными местами, которые я покинул, когда мне не было ещё и года.
Я начал представлять себе родной дом и деревню, деревянные постройки, в которых ютился брат, комнату, в которой родился, родных, которых я никогда не видел. Какими они были? Мои чувства к родной земле незаметно пустили корни, оделись свежими ростками. Только тогда я понял, что у каждого есть корень, глубоко уходящий в почву отчизны. Стоит повеять дыханием родины, как этот корень прижимает вас друг к другу, как обручем, и пускает ростки. Мои чувства стали медленно оживать, просыпаться – всё оттого, что дядька и брат принесли её неуловимый аромат.
Мне захотелось наведаться в Аоси.