Но как только у меня возникал такой порыв, сразу же со всей мощью всплывала сцена, как мама вырывает меня из рук у тяти – все наши горести одна за одной вновь рисовались перед глазами, и внутренний голос принимался кричать: не иди, не надо! не забывай никогда, как ты ушёл оттуда! не забывай, как страдал!
Я впервые мучился и тосковал по дому.
Мама, словно угадав мои мысли, говорила:
– Сынок, хочешь пойти – так сходи, это недалеко, всего семь-восемь
– Мы с тятей развелись не потому, что он был плохой человек, нет. Не из-за твоего брата совсем. Все они хорошие люди. Твой тятя был очень покладистый. Добрый. Славный. Мирный. И родители у него умерли рано, своих братьев он сам поднял на ноги. Твой тятя кормил и своего дядьку с женой, хотел быть с ними до самой смерти. Просто твой тятя был человек слабый, бесхребетный, во всём слушался своих родственничков. Если бы они не подгадили, он бы никогда нас не оставил, – сказала мама.
Так я впервые за восемнадцать лет услышал о тяте. Все эти годы я думал, что у меня нет тяти, и никогда не спрашивал маму о нём. И мама никогда не заговаривала со мной об этом. Она знала, что моей детской душе было больно. Даже тени тяти не было в моей жизни, даже его знака – одна пустота.
Абсолютная пустота. От тяти не осталось ни одной фотографии – я даже не знал, как он выглядел. И до сих пор не знаю. Даже не могу представить.
– Ты же видел брата. Твой тятя был точь-в-точь как Сылун, одно лицо, – говорила мама.
Я никогда не думал, что мама, настрадавшаяся из-за тяти, станет говорить, какой он хороший человек, какое у него доброе сердце, какой он славный тятя.
Мама говорила:
– Я знаю, что ты его ненавидишь. Но он от нас не отказывался, просто рано умер. Если бы твой тятя был жив, он бы давным-давно забрал нас к себе. Не испытывай ненависти. Ему тоже жилось нелегко. Пошёл бы поставил за него свечку.
Поставить за него свечку? Вот умора!
Не знаю, о чём она думала.
Не пойду!
– И брата своего, и родных не вини, – продолжала мама. – У Сылуна с малых лет не было ни тяти, ни мамы. Он круглый сирота. Ему было хуже, чем тебе. На этом свете никто никому ничего не должен, каждый сам за себя отвечает. А всё судьба. Все мы деревенские, всем нелегко, если самому на ноги не подняться, как уж тут помогать другим? Твои родные в Аоси – большая, крепкая семья. Ты от их корня. Разве можно не ходить в отчий дом?
Но мамин брат и его жена убеждали меня не ходить. Тётя говорила:
– Ты в таких трудах вырастила из Сюэмина человека – разве кто из них хоть раз навестил тебя? Теперь уж он большой, вот они и притащились – где ж раньше-то были? Это всё оттого, что Сюэмин вырос, стал рабочей силой.
Мама отвечала:
– Я в этой жизни в долгу перед Сюэмином. Дочерины тятьки живут себе поживают – в любой момент дети могут к ним поехать. А Сюэмин, бедный, отродясь тяти не видал. Никто из его родных о нём не заботился. Нынче они вдруг опомнились – разве это не хорошо? Разве я могу им запрещать? Чем больше людей будут заботиться о Сюэмине, тем лучше.
– Ты что, забыла, как они тогда с тобой поступили? – отзывалась тётка. – Позабыла, как поливала слезами каждую тарелку? Я вот не забыла.
Тётка рассказала мне, как мама родила меня.
– Когда твоя мама рожала, никто из них не пришёл ей на помощь. Она сама перерезала пуповину. Не было ни еды, ни одежды, ни пучка хвороста. В тот день я притащила на своём горбу пять кило риса и единственную, что была у нас в хозяйстве, несушку. Твоя мама и сестра весь день ничего не ели. Я хотела было забить курицу и сварить суп, собиралась уже разжечь огонь – а тут гляжу: дров-то нет. Тут уж я взбесилась, побежала к родственничкам, и мы знатно с ними поругались. А не надо было думать, что за твою маму некому заступиться! Хотела было взять у них пару полешек, да как они в меня вцепились – нет и всё. Ну, я ругнулась, выдернула у них из поленницы несколько чурбанов и стала готовить. Да твоя мамка как наелась, так сразу обо всех обидах и позабыла!
Когда тётка закончила говорить, по её щекам бежали горестные слёзы.
Мама, растирая свои, сказала:
– Я не забыла. Все эти обиды – мои, как их можно забыть? Вот только всё давно прошло. Нельзя изо дня в день мариноваться в слезах, как редька в рассоле. Чем больше думаешь, тем тошнее становится. Наши дела – это наши дела. Если они примут Сюэмина как родного – значит, всё не зря.
Тётка замолчала и посмотрела на меня.
Я не выдержал соблазна. На третий раз, когда мама вновь начала убеждать меня пойти, я отправился в далёкую и смутную Аоси.
Когда мама, стоя на склоне, указала на деревню и назвала её, у меня навернулись на глазах слёзы. Я опустился на корточки и заплакал навзрыд. Наконец-то я увидел тебя, родной край!